Страница 14 из 79
- Ну что ж, я подумаю. Это правда, что Розетте будет у фашистов королевское житье, но все-таки...
- Ничего, дорогая. Надо становиться на сторону сильнейшего. На войне, как на войне.
- Сегодня ночью я подумаю и решу.
- Думай, думай. Это не к спеху. Я этих фашистов знаю, скажу им, что Розетта пойдет к ним дня через два Обождут. А ты уже можешь считать себя совершенно обеспеченной всем, что тебе надо. У фашистов все есть: оливковое масло, вино, свинина, мука...' Они целый день только и делают, что едят и пьют. Вы там потолстеете, и вам будет хорошо.
- Конечно, конечно.
- Сама судьба послала нам этих фашистов, Чезира, потому что, по правде сказать, я уже не могла больше держать вас у себя. Ты, конечно, платишь, но в голодные времена продукты стоят дороже всяких денег. А кроме того, мои сыновья не могут до бесконечности жить в бегах, как цыгане. Теперь они по крайней мере будут жить спокойно, мирно спать и работать. Сам бог послал нам этих фашистов.
Одним словом, она была полна решимости принести в жертву Розетту, а я со своей стороны решила, что мы уйдем от нее той же ночью. Мы поели, как всегда, вчетвером: я с Розеттой, Кончетта и Винченцо-сыновья их были в Фонди. Как только мы остались одни на сеновале, я сказала Розетте:
- Не подумай, что я согласна с Кончеттой, я просто притворилась, потому что таким людям доверять нельзя. Сейчас мы приготовим чемоданы и на рассвете уйдем отсюда.
- Куда мы пойдем, мама? - спросила она со слезами в голосе.
- Мы уйдем из дома этих преступников. Уйдем навсегда Уйдем, куда сможем.
- А куда?
Я уже давно подумывала о бегстве, и у меня был составлен план. Я сказала:
- К дедушке с бабушкой мы не можем идти, из их деревни всех выселили, и я не знаю, где они теперь. Прежде всего мы пойдем к Томмазино и посоветуемся с ним: по-моему, он порядочный человек. Он мне часто говорил, что его брат с семьей живет в горах и им там неплохо. Томмазино может нас направить туда же. Не бойся ничего, доченька, у тебя есть мама, которая тебя любит, и у нас есть деньги, а это лучшие друзья, на которых всегда можно рассчитывать. Уж мы найдем, куда нам уйти отсюда.
Так я утешала ее; Розетта тоже была знакома с Томмазино, сводным братом Фесты - хозяина земли, которую брал в аренду Винченцо. Томмазино был коммерсантом и теперь спекулировал, покупая и продавая все на свете; жажда наживы была в нем сильнее страха и удерживала его на равнине, хотя его родственники все были в горах. Томмазино жил в домике в конце равнины у подножия гор; зарабатывал он очень много, потому что с опасностью для жизни занимался спекуляцией во время бомбежек, под обстрелами из пулеметов, стараясь избегать фашистских насильников и укрываясь от немцев, производящих реквизиции. Дело не новое, что деньги даже трусов превращают в храбрецов; Томмазино был одним из таких трусов.
При свечке мы уложили в чемоданы те немногие вещи, которыми здесь пользовались, и, не снимая платья, улеглись на сено. Проспали мы не больше четырех часов; Розетта охотно поспала бы еще: знаете, молодежь спит так крепко, что хоть целый духовой оркестр играй над самым ухом, все равно не разбудишь. Но я была постарше ее и спала уже не так крепко, а с тех пор, как мы стали беженками, заботы и волнения и вовсе лишили меня сна. Когда запели петухи, была еще ночь, но петухи чувствуют рассвет; их пение послышалось сначала издали, с конца долины, потом все ближе и наконец совсем рядом, в курятнике у Винченцо. Я поднялась и стала трясти Розетту, которая не хотела просыпаться и повторяла в полусне плачущим голосом:
- Что такое? Чего ты хочешь? - как будто она забыла, что мы находимся в Фонди, в доме Кончетты, а не у себя дома, в Риме, где мы никогда не вставали раньше семи часов.
Наконец она проснулась, хотя и продолжала жаловаться, так что я была вынуждена сказать ей:
- Может, ты предпочитаешь спать до полудня, когда придет человек в черной рубашке и разбудит тебя?
Прежде чем выйти, я выглянула за дверь на лужайку перед домом, где на земле были разложены для сушки фиги и стоял стул, на котором Кончетта забыла корзину с кукурузой; по ту сторону лужайки виднелась розовая ободранная стена дома. Нигде ни души. Мы с Розеттой поставили себе на головы чемоданы, как уже это делали, прибыв на станцию Монте Сан Биаджо, вышли из сеновала и быстро-быстро побежали по тропинке между апельсиновыми деревьями.
Я знала, куда нам нужно было идти; выйдя из апельсинового сада на проезжую дорогу, я свернула по направлению к горам, замыкающим с севера равнину Фонди Рассвет едва брезжил, я вспомнила другой рассвет, когда мы бежали из Рима, и подумала: «Сколько еще таких рассветов придется мне увидеть, прежде чем я вернусь домой!»
Воздух был серый и призрачный, небо белое с редкими желтыми звездами, как будто начинался не день, а другая ночь, только не такая темная; печальные неподвижные деревья и щебень на дороге были покрыты росой, холодившей босые ноги. Вокруг ни движения, ни звука, но это уже была не ночная тишина с сухими потрескиваниями, шорохом и трепетом крыльев: природа постепенно пробуждалась. Я шла впереди и смотрела на горы, окаймлявшие вокруг нас горизонт: это были каменистые и голые горы, с редкими бурыми пятнами; казалось, что там никто не живет. Но я родилась в горах и знала: стоит взобраться на них, и мы найдем возделанные поля, леса, заросли, хижины, дома, крестьян и беженцев. Еще я думала о том, что может случиться с нами в этих горах, и надеялась, что с нами случится только хорошее, мы найдем там хороших людей, а не разбойников вроде Кончетты и ее семьи. Но больше всего м«е хотелось, чтобы мы недолго оставались здесь, чтобы поскорее пришли англичане и я смогла вернуться в Рим, в свою квартиру и лавку. Пока я думала обо всем этом, взошло солнце, его еще не было видно за горами, ко их вершины и небо вокруг начали окрашиваться в розовый цвет. Последние звезды погасли, небо стало бледно-голубым, и вдруг за оливковой рощей среди серых ветвей светлым золотом блеснул солнечный луч, нерешительно протянулся по дороге, и сразу щебень под моими ногами показался мне не таким холодным. Я очень обрадовалась солнцу и сказала Розетте:
- Даже трудно себе представить, что где-то идет война; здесь война совсем не чувствуется.
Розетта не успела мне ничего ответить, как вдруг со стороны моря показался самолет, летевший со страшной быстротой; я услышала шум его моторов и потом тотчас же увидела, что он бросается с неба прямо на нас. Я едва успела схватить Розетту за руку и перескочить с ней через ров в поле, где росла кукуруза. Мы упали на землю среди кукурузных стеблей, а самолет летел совсем низко над дорогой, следуя всем ее изгибам, оглушил нас ревом своих моторов - мне показалось, что он свирепо и зло охотился именно за нами,- потом, долетев до конца дороги, он повернул, резко взмыл вверх над тополями и удалился вдоль горного склона; теперь он был похож на кружащуюся в солнечном луче муху. Я лежала на земле, обхватив рукой Розетту, и смотрела на дорогу и на маленький чемоданчик, оброненный Розеттой, когда я ее потянула га собой в кукурузное поле. Когда самолет пролетал над дорогой, я увидела, что им щебня вслед за ним поднимаются маленькие облачка, удаляющиеся вместе с самолетом по направлению к горам После того как шум самолета совсем смолк, я выбралась с поля на дорогу и увидела, что чемоданчик весь в дырках, а на дороге вокруг валяются медные гильзы длиной с мой мизинец. Тут я поняла, что самолет целился именно в нас, потому что на дороге, кроме нас, никого не было.
«Чтоб тебя разразило»,- подумала я, и во мне закипела ужасная ненависть к войне- ведь этот летчик не знал нас, может, это был славный парень одних лет с Розеттой, и он пытался убить нас только потому, что шла война, и убить он нас хотел просто так, из баловства, как охотник, гуляющий по зарослям с собакой, стреляет наугад в листву деревьев, думая: «Кого-нибудь, хоть воробья, да убью на этом дереве».
И мы с Розеттой были, как два воробья, в которых целился вышедший на охоту бездельник, не обращающий внимания на убитых им птичек, которые ему совершенно не нужны. Мы пошли дальше по дороге.