Страница 8 из 43
Слуги кама поймали бочку, отнесли в аил, а сами убежали в лес: так приказал кам. Они ещё не далеко ушли, когда из аила послышался крик, стон, вой.
– Помогите! – кричал кам. – Помогите!
Но слуги бежали ещё быстрей, ещё дальше: так приказал кам.
Только через три дня они посмели вернуться. Кам лежал мёртвый поперёк костра. Кто перегрыз ему горло, слуги не могли понять.
А Торко-Чачак стала жить у рыбака в зелёном шалаше. Но есть им было совсем нечего, потому что рыбак больше не мог удить. Он день и ночь смотрел на Шёлковую Кисточку. Сколько раз брал Балыкчи свою удочку, пробовал идти к реке! Шагнёт и – обернётся. А чуть только скроется за стволом сосны лицо девочки, Балыкчи бежит обратно, чтобы ещё раз взглянуть на Шёлковую Кисточку, потому что глаза у неё были как ягоды черёмухи, брови – словно радуги, а в косах звенели белые раковины.
Взяла Торко-Чачак кусок бересты, вырезала ножом на коре своё лицо, прибила бересту к палке, а палку воткнула в землю у берега. И Балыкчи стал часто ходить к реке, чтобы увидеть поближе разрисованную бересту.
Как-то раз засмотрелся на бересту Балыкчи и не заметил, что клюнула большая рыба. Рыба потянула леску, удочка выскользнула из рук Балыкчи, удилище зацепило палку, береста упала в воду и поплыла вниз по реке.
Громко заплакала Шёлковая Кисточка, ладонями стала тереть свои брови, пальцами растрепала косы.
– Кто увидит бересту, придёт сюда! Кто найдёт бересту, кто придёт? Уходи, Балыкчи, чтобы тебя не убили! Сшей себе козью шубу, выверни её мехом вверх, сядь на синего быка и поезжай искать меня вдоль реки.
У самого устья бурной реки раскинулось стойбище Кара-хана.
Его рабы выловили разрисованную бересту, увидели лицо Шёлковой Кисточки и сели на берегу, забыв о работе. Их шапки вода унесла. Скот разбежался по холмам.
– Кто сказал, что сегодня праздник? Чей справляете той{11}? – загремел Кара-хан, подскакав к рабам.
Тут увидел он кусок бересты. Отнял бересту у рабов, тронул повод и повернул коня к истоку реки. За Кара-ханом поскакали его силачи и герои.
Шёлковая Кисточка была одна в зелёном шалаше. Она не заплакала, не засмеялась, увидав это грозное войско. Молча села на белого, точно облитого молоком, коня, в шитое жемчугом седло.
В стойбище Кара-хана три года никто её не слыхал. Три года зубов её в улыбке никто не видал. Она три года не плакала, три года не смеялась.
Вдруг в одно раннее утро Торко-Чачак захлопала в ладоши и весело улыбнулась. По дороге шёл синий бык, на быке сидел парень в козьей шубе мехом вверх.
– Не над ним ли смеёшься, Шёлковая Кисточка? – спросил Кара-хан.
– Да, да!
– Милая Торко-Чачак, надеть шубу мехом вверх я сумею. Сесть на синего быка я тоже могу. Я сам тебя сейчас развеселю.
Кара-хан приказал Балыкчи слезть с быка, сорвал с его плеч козью шубу. Потом, сопя, подошёл к синему быку, поставил левую ногу в железное стремя.
– Моо, моо! – замычал бык и, не дав Кара-хану перекинуть через седло правую ногу, потащил его по долинам, по холмам.
Все народы, подвластные Кара-хану, стояли вокруг и смеялись.
От стыда лопнуло сердце Кара-хана.
А Шёлковая Кисточка взяла сироту Балыкчи за правую руку, и они, счастливые, вернулись вдвоём в свой зелёный шалаш.
МАЛЫШ ЫРЫСТУ
Далеко-далеко, там, где небо с землёй сливается, на подоле синей горы, на берегу молочного озера жил мальчик. Ростом он был с козлёнка. Из двух беличьих шкурок мальчик сшил себе шапку, из козьего меха – мягкие сапожки. Лицо у него было, как луна, круглое. Он никогда не плакал.
Язык птиц и зверей мальчик хорошо понимал, пчёл и кузнечиков внимательно слушал. Он и сам то зажужжит, то застрекочет, то как птица защебечет, то зажурчит, как родник. Дунет мальчик в сухой стебель – стебелёк поёт, тронет мальчик пальцем паутинку – она звенит.
Вот однажды ехал мимо молочного озера хан Ак-каан верхом на белом коне. Услыхал Ак-каан нежный звон.
«Это не птица поёт, не ручей бежит», – подумал хан.
Перегнулся он через седло, раздвинул кусты и увидал круглолицего мальчика. Малыш сидел на корточках, дул в сухой стебель, и стебель пел, словно золотая свирель.
– Как тебя зовут, дитя?
– Моё имя Ырысту-Счастливый.
– Кто твой отец, где мать? Кто тебя кормит, кто поит?
– Отец мой – синяя гора, мать моя – молочное озеро.
– Хочешь быть моим любимым дитятей, Ырысту? Я сошью тебе соболью шубу, дам тебе проворного иноходца, подарю серебряную свирель. Садись, малыш, на круп моего коня, обними меня покрепче, и мы помчимся быстрее ветра к моему белому шатру.
Ырысту прыгнул на круп коня, обнял хана Ак-каана, и конь помчался быстрее ветра.
Было у хана двое детей: сын Кёз-кичинек и дочь Кара-чач.
Услыхали они ржанье коня, выбежали навстречу отцу, стремя поддержали, расседлать коня помогли.
– Что ты привёз нам, отец?
Хан Ак-каан схватил Ырысту за шиворот, поставил его перед своими детьми:
– Вот какой привёз вам подарок! Дайте ему мою серебряную свирель, и он будет играть вам свои песенки и днём и ночью.
Но Ырысту играть на серебряной свирели не захотел. Он от обиды слова вымолвить не мог.
– Не хочешь моих деток потешить? – рассердился хан. – Будешь, непокорный мальчишка, мой белый скот пасти!
И вот днём без отдыха, ночью без сна перегонял Ырысту с пастбища на пастбище ханские стада, искал, где трава слаще, где вода чище. Летом солнце нещадно малыша жгло, зимой мороз пробирал до костей. Мягкие сапожки его скоробились, лёгкая шубёнка присохла к плечам, глаза научились плакать.
Но никто ему слёз не отёр, никто с ним не заплакал.
Однажды зацепился малыш сапожком за сухой корень, споткнулся и упал лицом в траву. А встать не может, ослаб…
Лежит он и слушает, о чём шмели жужжат, о чём муравьи беседуют.
– Когда этот мальчик на синей горе жил, он плакать не умел.
– О чём же теперь плачет он так горько!
– Ноги его стёртые болят, руки его натруженные устали.
– Да, тяжело ему за стадом ходить.
– А сказал бы он, как перепёл детям своим говорит: «Пып!» – и коровы, как перепелята, не сдвинулись бы с места.
– А крикнул бы он, как коростель кричит: «Тап-тажлан!» – и коровы поиграли бы с ним на лугу.
– Пып! – молвил Ырысту по-перепелиному.
Коровы тут же легли.
– Тап-тажлан!
Коровы поднялись с травы, плясать начали.
Теперь малыш опять повеселел. Он сидел на берегу реки и щебетал, играя с береговыми ласточками. А коровы песни пели и плясали на лугу.
Узнал об этих забавах хан Ак-каан, как туча, посинел, как гром, загремел:
– Коров пасти не хочешь? Будешь масло сбивать.
Поставили малыша к большому чану со сливками, дали в руки длинную палку-мутовку и заставили крутить её день и ночь. Руки мальчика отдыха не знали.
Семья хана, его гости, даже слуги ели лепёшки с маслом, а малыш Ырысту и сухой лепёшки никогда не видал.
– Хочешь – угощу? – засмеялась Кара-чач. – Сыграй на серебряной свирели! Вот лепёшка, вот свирель.
– Это я принёс свирель! – закричал Кёз-кичинек.
– Нет, я! – крикнула девочка и вцепилась брату в волосы.
Тот размахнулся, хотел было ударить ею, но Ырысту сказал:
– Пып!
И рука девочки прилипла к волосам брата, рука мальчика к плечу сестры.
– Что с вами, дети мои? – заплакала ханша, обнимая сына и дочку. – Почему такая беда с вами случилась? Лучше бы этот мальчишка к палке-мутовке прилип!
– Пып! – тихонько прошептал Ырысту, и ханша прилипла к своим детям.
Пришёл домой хан:
– Что случилось? Почему все плачут, а ты один смеёшься, непокорный Ырысту? Отвечай! Не ответишь – нож возьму, голову твою отрублю, пику возьму – сердце твоё проколю!
11
Той – свадьба, праздник.