Страница 114 из 142
Решить эту проблему можно не совершенствованием планирования (ведь у государства нет объективной информации о том, каковы реальные потребности хозяйственников), а лишь бюджетной жесткостью, переводом предприятий на самоокупаемость. Но это для многих означает банкротство. За банкротством же неизбежно идет безработица. А чтобы быстро создать новые рабочие места, нужны частная инициатива и, следовательно, частная собственность.
Таким образом, разрушаются основы социализма. Общество вынуждено выбирать: либо капитализм, либо вечный дефицит как наиболее характерная черта социализма. Иного же не дано.
От социализма к капитализму
В конечном счете Венгрия наряду со всей Центральной и Восточной Европой выбрала капитализм. Переход осуществлялся на рубеже 80-90-х гг. В этот момент Корнай, так долго занимавшийся лишь теоретическими исследованиями, решил вдруг написать книгу, содержащую конкретный план реформ. Трудно было удержаться от того, чтобы не подсказать практикам, основываясь на имеющихся у него знаниях, каким же должен быть путь к свободной экономике.
Труд так и назывался: «Путь к свободной экономике». Помимо очевидного смысла в этом заглавии содержался еще и скрытый. Корнай позиционировал себя в качестве преемника великого либерального мыслителя Фридриха фон Хайека, написавшего «Дорогу к рабству», где объяснялось, почему человечество выбрало тоталитаризм и плановое хозяйство. Теперь из работы Корнай читатель должен был узнать стратегию иного пути.
У «Пути…» оказалась странная судьба. Популярность книги была невероятной. Как-то раз доктор, выстукивавший спину автора, заметил: «Сейчас кран откроешь — и оттуда Корнай льется». Понятно, что интерес общества к рецептам самого крупного экономиста Центральной и Восточной Европы был огромен.
И действительно, основные идеи реформ, предлагавшихся Корнай, были воплощены в жизнь. В 90-е гг. никто уже не совершенствовал социализм. Даже соцпартии ориентировались на рынок, конкуренцию и частную собственность.
Однако конкретная схема преобразований в различных странах определялась исходя из местных условий, а не из рекомендаций патриарха экономической науки. Поэтому, например, большинство реформаторов не прислушалось к его совету осуществлять медленную, постепенную приватизацию, подыскивая эффективного собственника и не используя массовую раздачу имущества ни трудовым коллективам, ни владельцам ваучеров.
Противники Корнай в полемике фактически использовали его же оружие: реформа должна опираться на реальные условия, а не на абстрактные схемы. Если ждать эффективных собственников, экономика надолго останется государственной.
Корнай не согласился с оппонентами, но от него уже ничего не зависело.
МАРГАРЕТ ТЭТЧЕР.
ЕДИНСТВЕННЫЙ МУЖЧИНА
Один из британских лейбористов назвал как-то Маргарет Тэтчер единственным мужчиной в консервативной партии. И он не преувеличил. Скорее преуменьшил. В определенном смысле она была единственным мужчиной своей эпохи — эпохи глубокого кризиса хозяйства и государственности, поразившего западный мир в первой половине 70-х гг. XX века.
Кто смел, тот и съел
В начале 70-х гг. XIX столетия Англию называли мастерской мира. Это была эпоха ее максимального величия, основанного на феноменальных достижениях британской экономики. В начале 70-х гг. XX века за Соединенным королевством закрепилось прозвище «больной человек Европы».
К этому времени соседи стали догонять и перегонять англичан практически по всем важнейшим показателям экономической деятельности. Поначалу отставание не слишком беспокоило широкие слои населения, поскольку быстрое послевоенное развитие западного мира привело к формированию общества массового потребления в том числе и на британских островах. Жизнь била ключом, а потому мало кто хотел замечать, что за Ламаншем она фонтанирует так, как никогда ранее.
Но вот арабы взвинтили цены на нефть. Мир вздрогнул. Шок ощутили даже самые благополучные страны. Англичан же тряхануло так, что повылетели все стекла в их уютном и недавно еще закрытом от суровых житейских бурь «островном домике». Дорогостоящая британская продукция стала еще более дорогой и еще менее конкурентоспособной, чем раньше. Безработица пошла на подъем.
В середине 70-х гг. переосмыслить принципы развития своей хозяйственной системы пришлось многим странам мира. Началось реформаторское движение с Чили, где прошли либеральные реформы генерала Пиночета и «чикагских мальчиков». Но перемены в маленькой латиноамериканской стране, конечно же, не могли стать знаковыми для всего человечества. Сигнал должны были подать гранды мировой экономики.
Сегодня редко говорят о том, что отказываться от чрезмерного огосударствления хозяйства стали во второй половине 70-х гг. еще левые администрации США и Великобритании (демократическая и лейбористская, соответственно). Несколько позже в данном направлении двинулись власти Австралии, Новой Зеландии, Испании, Франции, Швеции — что характерно тоже по большей части левые. Игнорировать объективные требования времени было невозможно даже представителям сил, прославившихся в прошлом своим неумеренным этатизмом.
Но и Джимми Картер, и Джеймс Каллаген, и Боб Хоук, и Дэвид Лонг, и Фелипе Гонсалес, и Франсуа Миттеран, и Ингвар Карлссон осуществляли сдвиг вправо как бы нехотя, даже стыдливо. Ведь то, что приходилось делать, противоречило идеям, уже прочно утвердившимся в обществе, причем особенно среди избирателей, приведших их к власти.
Миру нужен был человек, который, возглавляя правительство одной из ведущих стран мира, станет одновременно и пропагандистом новых взглядов. Он не только и даже не столько должен был осуществлять либеральные преобразования в экономике, сколько во всеуслышание заявить о необходимости развития рынка.
Мало кто сомневался в том, что выступление с подобных позиций означало для государственного деятеля политическую смерть. В здравом уме и твердой памяти объявить войну этатизму было невозможно. Пойти на такое мог лишь человек, отличавшийся изрядной отвагой и определенным примитивизмом мышления.
Тем не менее нашлось сразу два политика, обладавших подобными качествами — Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган. Впрочем, американский президент-актер — немолодой и склонный к сибаритству — был скорее орудием реформ, нежели их инициатором. Что же касается англичанки, то она в полной мере взвалила бремя войны с этатизмом на свои плечи.
«Железная куколка»
В начале 70-х гг. первое появление будущей «железной леди» в правительстве (сначала как министра образования в команде консерватора Эдварда Хита) было отмечено прессой следующим образом. «Госпожа Тэтчер довольно хорошенькая женщина, немного провинциального типа, с милым ротиком, приятными зубками и большими круглыми глазками, как у куколки. Она подобна коробке с конфетами, перевязанной голубыми лентами с двумя блестящими бантами».
Политика — развлечение для джентльменов, и к леди, подвизающейся в данной области, трудно относиться всерьез. Конечно — демократия демократией и общественности порой нужно показывать «милую девочку», брошенную на «социалку», но механизм принятия принципиальных решений участия дам не предполагает. Достаточно сказать, что в британской политике того времени «нулевое чтение» законопроектов проходило в элитных клубах, членами которых могли быть лишь мужчины.
«Куколка», желающая сделать карьеру, должна была самоутверждаться так, чтобы никто и в мыслях не посмел оспорить ее право на участие в большой политике. Либо ты женщина — и находишься в рядах парламентских заднескамеечников, либо ты — трижды мужчина, хоть и в юбке.
Судя по всему, юная Мэгги стала не по-женски крутой уже в Оксфорде, где делала вид, будто изучает химию, тогда как на самом деле строила свою карьеру в качестве активиста КПСК (Консервативной партии Соединенного Королевства). Когда же она вошла в правительство, жены коллег на светских раутах публично обсуждали вопрос, правду ли говорят, что г-жа Тэтчер — женщина?