Страница 27 из 43
Из прорезанного кармана на обнаженную грудь Миаля высыпалась всякая дурацкая мелочь: медная монетка с дырочкой, стершаяся игральная кость, скрученная струна — наверное, от его инструмента, маленькая глиняная собачка...
Дро тут же понял, что уже видел этого пса, вот только не сразу вспомнил, где. Сперва песик почему-то представился ему привязанным к колесу фургона, а потом он увидел Синнабар в отблесках гончарной печи, увидел, как она сидит на крыльце и лепит пса из глины.
Чернобурка ножом отодвинула глиняную фигурку в сторону. На коже Миаля остался странный прозрачный след. Рваная ткань кармана была влажной.
Дро невольно подался вперед.
— Не трогай! — предупредила Чернобурка. — Зверек сделан из глины, а глина пористая. Снадобье налили внутрь, и оно просачивалось оттуда понемногу, сквозь глину, сквозь одежду, сквозь кожу. Яд, который не нужно пить, достаточно прикоснуться. Если носить на сердце — а малыш там его и носил — то очень хорошо действует. Постепенно, понимаешь ли, по чуть-чуть — а потом раз! Человек гаснет, как свечка, и дух его отлетает. Должно быть, он чем-то насолил этой ведьме. Он ведь бабник, не так ли?
— Не совсем. Ты можешь разбудить его?
— Не совсем, — эхом ответила Чернобурка. — Я только уберу глиняную зверушку, чтобы снадобье перестало сочиться. Мы знаем, что он одарен. Если его дух достаточно силен, он сумеет найти дорогу обратно. Если нет — то нет. В любом случае пройдет несколько дней. Дней и ночей.
Глава 9
День разгорался все ярче, и солнце пробралось в хижину через настежь распахнутую дверь.
Чернобурка заварила травяной чай, налила его в маленькую оловянную кружку и протянула Дро. Еды в ее хижине, кажется, вовсе не водилось, как не было заметно и источников пищи поблизости. Даже грибов не было, не говоря уже о курах, корове, яблонях или виноградных лозах. Было похоже, что знахарка жила одним травяным чаем.
Парл Дро отхлебнул, и воспоминания, сладкие и болезненные одновременно, нахлынули на него. Без особой охоты он признал, откуда они взялись — настой Чернобурки напомнил ему чай, который заваривала бабушка Шелковинки в том чистеньком городском домике почти тридцать лет назад.
Долго время они с Чернобуркой не говорили, оставаясь столь же молчаливы и почти столь же неподвижны, как Миаль, лежащий на постели из старого тряпья. Чернобурка деловито и буднично сняла с менестреля одежду и стала разминать ему мышцы своими необыкновенными руками. В ее действиях не было ни старческого вожделения, ни чрезмерной заботы. Дважды она просила Дро перевернуть безжизненное тело Миаля. В конце концов она оставила юношу лежать на спине и накинула на него рваную, не слишком грязную тряпку. Солнце на кошачьих лапках почти подкралось туда, где лежал Миаль, когда Дро заговорил с Чернобуркой:
— Расскажи мне о Гисте Мортуа.
Она смотрела на него и пила чай маленькими глоточками.
— Ты знаешь все, что тебе нужно знать.
— Ты живешь на самом пороге, — настаивал он. — Ты знаешь больше.
— По ночам леса наполняются звуками, — сказала она. — Всадники, лошади, выкрики. Меня они не трогают. Я слишком стара, слишком близка к переходу в мир иной. Слишком уродлива. Меня не трогают.
— Твоя деревня, — сказал Дро. — Это Гисте увел людей оттуда?
— Не только Гисте. Много разного было. Но если ты хочешь знать, становятся ли неупокоенные в этих краях сильнее — да, становятся. Они набирают силу, и чем дальше, тем больше. Седьмого чувства у меня нет, но когда я была молода, то видела в лесу лишь размытые белесые тени, сквозь которые просвечивали деревья. Теперь мертвые похожи на людей. Знаешь, когда я увидела тебя нынче на рассвете, я не сразу поняла, кто ты такой.
— Они достаточно сильны, чтобы являться после восхода?
— Сильны.
— Но только в определенное время года, — сказал Дро.
— Конечно. А ты как думал? В особое время, совпадающее со временем, когда произошел обвал. Не обязательно, чтобы это был тот же день по календарю, или месяц, или год. Но должны совпадать фаза луны, положение звезд, время года и зодиакальное время. Сейчас как раз такие дни. Поэтому ты и здесь, ведь так? А он, между прочим, тоже откуда-то знал, когда наступит день. Так что малыш куда умнее, чем ты думаешь.
— Или чем думает он сам.
— Ты уже разгадал свою загадку? — осведомилась Чернобурка. — Я про женщину, которая зачем-то — зачем? — вылепила глиняного пса со снадобьем внутри.
— Может быть.
— Что станешь делать?
— Что я стану делать?
— Так легче, — сказала Чернобурка. — Так, как сделала она — легче. Особенно для тебя, Парл Дро.
— Ты даже знаешь мое имя, — безразлично сказал он.
— Я догадалась, — ответила знахарка. — В народе всегда говорили, что однажды ты придешь сюда.
Старая боль вдруг вгрызлась в кости покалеченной ноги. Боль, подобная страху.
Воспоминания прорвали плотину и нахлынули на него, те самые, которые он всеми силами старался удержать в самом дальнем уголке души. Он прятал их от себя, он заваливал дорогу к ним другими воспоминаниями, отгораживался от них. Воспоминаниями детства, юности, даже памятью о Шелковинке. Наверное, ему легче было терпеть боль, чем унижение.
Но теперь он с головой погрузился в них. Травяной чай, старая боль, полумертвый Миаль, послание Синнабар — все это подтолкнуло его по дороге памяти. Не очень далеко. Он обнаружил, что погрузился на пять лет в прошлое, потом — чуть больше, чем на двадцать. Вернулся в себя — такого, каким был в пятнадцать лет, в двадцать пять, в тридцать пять. Годы накопления опыта, годы проб и ошибок, раздумий, бесед, изучения книг, годы, когда он неотвратимо становился на путь своего ремесла. Он мельком вспомнил двух-трех стариков, мастеров изгнания духов, которые обучали его. Но их уроки не были нужны ему по-настоящему — откуда-то он знал все сам. Всегда знал, и всегда обладал внутренней духовной силой, чтобы применять эти знания в своем ужасающем и необходимом деле. Когда ему было тринадцать, Шелковинка разбудила в нем его истинную суть. Останься она в живых, она могла бы разбудить в нем иной, тоже неподдельный дар, который был бы лучше, мягче и куда менее редок. Но как бы он жил, останься Шелковинка живой? Наверное, по сей день батрачил бы в поле. Или, в случае везения, стал бы хозяином крошечного земельного надела. Дочери и сыновья, жена, будничная, изнурительная, изумительно незамысловатая жизнь... Если бы она осталась в живых и не пришла к нему под дождем, не прикоснулась ледяными руками, не попыталась так бесхитростно погубить его. Но он не мог больше думать о Шелковинке. Воспоминания, которых он тщательно избегал, были не столь давними. Они были очень, очень свежи. Воспоминания не тринадцатилетнего мальчишки, а мужчины, одетого в черное. И все же Шелковинка тоже была в этих воспоминаниях. Наверное, из-за нее все и случилось.
Он помнил гору с абсолютной точностью и ясностью. В памяти она высилась прямо перед ним, вонзалась в сумерки, сгущающиеся на северо-востоке, словно печная труба с дымком — одиноким облачком и россыпью первых звезд. С другой стороны горы лежали края, по которым вела дорога к легенде, к миражу, манившему Дро — в Тиулотеф, Гисте Мортуа. Он знал, что правильное время вот-вот наступит, как это случается раз в несколько лет — время, когда призраки сильны. Ему объясняли это философы и шарлатаны, и он поверил им — скупой, холодной верой мистика.
Странно, сейчас, когда Дро вспоминал, та изначальная вера казалась ему смутной и расплывчатой. Скорее пустое любопытство, чем цель стремлений, чем предначертание, которым теперь стал для него Гисте. Возможно, виной тому происшествие, бывшее с ним перед перевалом. Дро был достаточно упрям, чтобы препятствия на пути лишь усиливали его решимость достичь цели.
Южный склон горы порос негустым лесом, деревья покрывали также дальние горы на юге и западе, что казались в сумерках лишь расплывчатыми, недолговечными рисунками на фоне неба.