Страница 63 из 148
В книгах и кинофильмах с особенной настойчивостью проводилась мысль, что несчастные случаи на производстве — отнюдь не следствие рьяного экспериментирования, вынужденного риска или плохого материального снабжения, а всегда дело рук врагов, саботажников или «вредителей». Это из-за них прорвало бетонную плотину в «Энергии» Гладкова{982}, рухнул мост в «Гидроцентрали» Шагинян{983}, прервалась подача воды к бетономешалке в катаевском «Время, вперед!»{984}. Из-за них попал в аварию трамвай в «Выстреле» Безыменского{985}, сошел с рельсов поезд в фильме Е. Червякова «Честь»{986} и обрушилась штольня в фильме Л. Лукова «Большая жизнь»{987}.
В мемуарах одна только Федорова подхватывает героический дискурс, не касаясь мрачной стороны аварийности. При проходке тоннеля, который две бригады вели с противоположных концов, никто не позаботился о мерах безопасности перед сбойкой. Раздался «страшный треск», на секунду мелькнули силуэты идущих навстречу рабочих, затем все погрузилось во тьму. Обе бригады засыпало. Когда Федорову извлекли из-под завала целой и невредимой, мастер сказал ей: «Ну, Танюха, жить тебе сто лет»{988}. Несчастные случаи не были у них редкостью: одного бригадира раздавило упавшей балкой крепления, один инженер погиб при обвале, другой умер от отравления дымом во время пожара в шахте{989}. Федорова говорит об этих трагических инцидентах так, словно они доказывают преданность погибших делу индустриализации. Она не упоминает о комиссиях по расследованию, подозрениях или обвинениях. Судя по ее тексту, жертвы являлись неотъемлемой частью строительства: на войне гибнут солдаты, а во время индустриализации гибли рабочие и инженеры.
Яковлев пишет и о героизме, и о сознаваемой им опасности. С одной стороны, он восхваляет летчиков-испытателей, которые считали делом чести спасать в первую очередь самолеты, а не свою жизнь, и, несмотря на неоднократные требования Сталина, не катапультировались из кабины при возникновении неполадок. С другой стороны, указывает на сложное положение авиаконструктора: крушение самолета его конструкции могло иметь для него серьезные последствия, тем более скверные, если при этом погибал пилот. 15 декабря 1938 г. летчик Валерий Павлович Чкалов (1904-1938), пользовавшийся большим уважением Сталина, разбился на истребителе Поликарпова И-180. Его чествовали как павшего героя, а начальниц Главного управления авиационной промышленности Беляйкин, директор опытного завода, построившего И-180, Усачев и конструктор Томашевич, заместитель Поликарпова, были арестованы{990}. Яковлев и сам пережил нечто подобное. В 1933 г. спроектированная им машина едва не разбилась во время испытательного полета. Когда самолет поднялся в небо, а затем внезапно исчез, Яковлев испугался самого худшего, но летчик Пионтковский сумел совершить аварийную посадку, после того как у самолета оторвался элерон. Для расследования аварии тут же назначили комиссию. Причиной поломки однозначно стала конструкторская ошибка. По мнению Яковлева, комиссия поступила «жестоко и несправедливо», не поговорив с ним и не сообщив ему свои выводы. Лишь позже он ознакомился с ее актом, который гласил: «Запретить Яковлеву заниматься конструкторской работой и поставить в известность правительство, что Яковлев недостоин награждения орденом». Он убежден, что оказался тогда в очень опасной ситуации: «После этой аварии со мной не постеснялись бы расправиться»{991}. Хорошие связи в ЦК спасли и его конструкторское бюро, и, очевидно, его самого.
О постоянной угрозе рассказывают также Лаврененко, Гайлит, Чалых и Малиованов. Для них аварии имели и другое значение: все четверо рано или поздно попали в число руководящих кадров, которые в качестве «ликвидаторов» или «пожарников» бросали туда, где горит, т. е. случилась серьезная производственная авария или предприятие совсем «шло ко дну». В данной роли они имели дело с авариями, за которые обвиняли и притягивали к ответу других. Для них же эти аварии представляли не угрозу, а, напротив, основу карьеры «кризисного менеджера».
Гайлит с гордостью пишет, что его чаще всего посылали не туда, где все было спокойно и дело шло, а туда, где возникали проблемы или не выполнялся план{992}. Аварии являлись частью его трудовой жизни, их успешное преодоление служило мерилом его профессионального успеха{993}. После того как он добился, чтобы волховская глиноземная фабрика выполняла план, его в 1933 г. отправили в качестве «спасателя» на днепропетровский алюминиевый завод, где произошло серьезное несчастье, а в 1934 г. назначили руководителем НИИ алюминиевой промышленности, попавшего под огонь критики. Летом 1936 г. Наркомат тяжелой промышленности опять послал его в Волхов — снова «поднимать» местный завод{994}.
Чалых вначале рассказывает, как сам стал жертвой аварии. В 1931 г. на кудиновском заводе «Электроугли» при изготовлении твердосплавных полуфабрикатов для электропечей, которые должны были выдерживать температуру до 3 000 градусов, произошел взрыв, Чалых и молодой рабочий получили ранения. Медпункта на заводе тогда не существовало, обоих погрузили на телегу и повезли в больницу, где Чалых и лечил раздробленную руку{995}. Он говорит о случившемся столь же спокойно, как и о производственном браке: для него это — неизбежный побочный эффект великих усилий эпохи индустриализации, на который не стоит тратить много слов. Гораздо большее значение в его глазах имеет то, что вскоре и он вошел в «кадровый костяк» промышленности и весной 1933 г. был командирован Наркомтяжпромом налаживать работу на Днепровском электродном заводе в Запорожье{996}. Всего через восемь месяцев его послали главным инженером на Челябинский электродный завод исправлять «ошибки» предшественников, видимо уволенных за некомпетентность. Об их судьбе Чалых ничего не пишет{997}.
Лаврененко также смотрел на аварии и с точки зрения несущего за них ответственность инженера, и с позиции «ликвидатора». Вся его трудовая жизнь, по сути, прошла в борьбе с кризисами и поиске нетрадиционных путей выхода из них. В Краснокамске с добытой им новой турбиной возникли такие проблемы, что он даже спал возле нее на кушетке, желая быть на месте, если вдруг что-то случится: «Равномерное гудение агрегата не мешало, тем более из-за долгого недосыпания я теперь спал очень крепко. Недаром есть пословица: ритмичный шум не нарушает тишину. На себе проверил, насколько это справедливо. Но стоило турбине чуть изменить ритм, немедленно просыпался и принимал меры. А неприятностей было достаточно»{998}. При данных обстоятельствах ему в некотором смысле помогало то, что все строилось «по разрывному варианту»: из швов плохо сваренных труб шел пар, как только в трубы попадала вода. Это служило Лаврененко сигналом тревоги, поскольку, окажись хоть капля воды в турбине, тут же произошла бы авария.