Страница 39 из 148
г) Покорение нового мира
Удивительно, но в мемуарах не найти ни слова о хаосе, недостатках, потере качества, которые так ярко живописует периодика тех лет, хотя авторы-инженеры в полном соответствии с тем, какое значение имела для них учеба, подробно пишут об этом периоде своей жизни: Поздняк посвятил студенческим годам 300 из 480 страниц своих воспоминаний, Богдан — весь первый том своей автобиографии (она и назвала его «Студенты первой пятилетки»). Только Логинов, Федорова и Яковлев почти ничего об учебе не рассказывают. Практически все инженеры, и выходцы из рабочих, и представители интеллигенции, дают качеству своего обучения самую положительную оценку. Ни у кого и мысли нет о том, что он получил недостаточное образование или из-за плохой подготовки не отвечал требованиям своей профессии. Даже у Богдан содержание обучения и форма профессиональной подготовки не вызывают никакой критики. Об учебе авторы мемуаров говорят совсем по-другому: с жаром рассказывают об увлекательной, полной энтузиазма студенческой жизни, в самых восторженных тонах превозносят профессоров и считают уровень предъявлявшихся к ним требований очень высоким. Прежде всего это свидетельствует о том, что учащиеся видели лишь то, что хотели видеть, многие неприятные моменты в их сознании табуировались, а что-то при взгляде в прошлое подвергалось аберрации.
Заметим: все бывшие студенты сообщают, что их учили опытные профессора старой закалки, которыми они единодушно восхищались. Никто из студентов пролетарского происхождения не позволяет себе ни слова критики в адрес этих старых ученых. Авторам как будто хочется сделать так, чтобы тогдашних чисток словно и не было, или они действительно «вытеснили» эти чистки из своего сознания. Они обожали своих почтенных старых учителей как представителей внушавшего им благоговение нового мира, круга посвященных, куда и они стремились вступить. Поздняк видит главную причину успехов обучения первых советских инженеров-энтузиастов в замечательном подборе преподавательского состава{588}. Гайлит присоединяется к нему: у них были отличные профессора, которые дали им хорошее теоретическое образование{589}. Лаврененко восторгался «энциклопедическими знаниями» своего профессора и строгостью, с которой тот предостерегал студентов от чрезмерного самомнения: «Пока мы вас только немножко "острогали" Дали понять, что такое инженерный труд и знания… научили разбираться в учебниках и справочниках, а по-настоящему вы еще ничего инженерного не можете… Только начинаете практически учиться. Да! Не благодарите, пока не наберете опыта. Так-то! Запомните! И научитесь по-инженерному работать».{590} Кожевникова почитала своих учителей за «талант, высокую культуру, благородство, гуманизм, близость к людям, отзывчивость». На нее произвели огромное впечатление «высокий идейный уровень личного состава» военно-воздушной академии, его «влюбленность в науку» и «высокая образованность»{591}. Любимый профессор, математик В.В. Голубев, покорил ее сердце постоянными напоминаниями, что жизнь — это не только техника и человек должен быть всесторонне развит. Одному студенту, который много раз проваливался у него на экзамене, Голубев посоветовал: «Побольше читайте художественную литературу, особенно классиков — "Анну Каренину" или "Войну и мир", например». На вопрос недоумевающего студента, какое отношение «Анна Каренина» имеет к интегралам, профессор ответил: «У вас не хватает свободы мышления, молодой человек»{592}.
Не меньше, чем Кожевникова, которую так восхищали духовные ценности и гуманистические идеалы профессуры старой школы, была довольна своими преподавателями и Богдан. Правда, у нее это объяснялось не столько энтузиазмом неофита, приобщающегося к доселе закрытому для него миру, сколько убежденностью, что она нашла родственные души, разделяющие ее отношение к большевикам. Когда один из профессоров как-то раз пригласил ее к себе домой, она обрадовалась, увидев, что он предпочитает Достоевского советскому писателю Безыменскому и беспокоится о благе своих близких, а не всего человечества{593}.
Указаний на существовавшие на предприятиях предубеждения против студентов-практикантов в мемуарах можно найти не больше, чем публичной критики в адрес преподавателей. По словам Поздняка, они, студенты, «в глазах простых рабочих» были «большими людьми»{594}. Ему на практике довелось поработать литейщиком, вальцовщиком, на изготовлении проволоки, на загрузке шихты в плавильную печь, пока он не стал бригадиром смены и помощником инженера{595}. Малиованов проделал путь от подсобного рабочего до помощника подрывника, бригадира и, наконец, помощника начальника шахты{596}. Чалых проходил практику на южноуральском заводе, где имелся всего один инженер, так что его немедленно задействовали как настоятельно необходимый инженерный кадр. Вместе с еще одним практикантом они собственными силами разрабатывали проекты печей новой конструкции{597}. Гайлит подчеркивает, что летняя практика служила большим подспорьем промышленности; ему тоже сразу поручили проектирование новых заводов{598}. Даже Богдан не может сказать ничего плохого о своей практике на маслозаводе, сыроварне и машиностроительном заводе. К концу учебы она рассчитала проект завода по производству растительного масла, для которого собирала данные во время «преддипломной практики» в одном конструкторском бюро{599}.
Почему большинство инженеров смотрят на свои студенческие годы сквозь розовые очки и не говорят о недостатках, очень убедительно объясняет Федосеев. Он пишет, что во время учебы ничего вокруг себя не замечал: «Попав с таким трудом в институт, я уже, кроме учебы, ни о чем не думал…» Он так долго добивался места в вузе, что теперь хотел только спокойно учиться, остальное его не интересовало. Кроме того, замечает Федосеев, он тогда надеялся, что Советский Союз все же станет более-менее сносным государством, и поэтому закрывал глаза на все негативные моменты{600}. Лишь события, последовавшие за убийством секретаря Ленинградского обкома С.М. Кирова (1886-1934), ненадолго пробудили его: «Убийство Кирова в 1934 году и связанные с этим события, безусловно, на некоторое время встряхнули наши умы и заставили вспомнить об окружающей нас жизни. Мы узнали, что будто бы и в нашем институте были студенты… участвовавшие в заговоре против Кирова. Несколько человек исчезло из института, но события не раздувались, и все скоро вернулось в прежнее состояние»{601}. На примере Федосеева видно, как люди умеют вытеснять что-то из сознания, когда это в их интересах. Если уж сын старого инженера оказался в состоянии наполовину отгородиться от негативных процессов в окружающей действительности, можно представить, насколько хорошо должен был действовать этот механизм у коммунистов, имевших гораздо больше оснований видеть в советской власти благодетельницу. Таким образом, большинство инженеров не проливают света на судьбу столь почитаемых ими, судя по мемуарам, профессоров, только Богдан, Поздняк и Розанов свидетельствуют, что чистки в то время бушевали не только на страницах газет. Главным образом Богдан воссоздает атмосферу повсеместных репрессий. Весной 1929 г. двух студентов из ее института расстреляли за «антисоветскую деятельность». Учащихся то и дело исключали, как, например, ее подругу Ольгу, которую приговорили к году исправительных работ{602}. Наконец, дело дошло до арестов среди профессуры: по словам Богдан, однажды утром у них отменили занятия по теплотехнике, и поползли слухи, что минувшей ночью многих ученых арестовали как членов «Промпартии»{603}. Она пишет: «Как это ни странно, но событие, которое близко касалось нас всех, так как были арестованы и наши профессора, совершенно не обсуждалось. Думаю, прежде всего потому, что опасность была страшно близкой, малейшее проявление симпатии, и тебя могут заподозрить в участии»{604}. Богдан, по ее признанию, боялась говорить о деле Промпартии даже с двумя лучшими подругами. Угроза ощущалась столь остро, что никто не пикнул, когда один студент на собрании потребовал смертной казни для «заговорщиков»: «Резолюция была принята единогласно, никто не посмел поднять руки против»{605}. Тем самым Богдан, кстати, объясняет, почему большинство ее коллег-коммунистов молчат об этих событиях. Поскольку на них уже в 1930-е гг. было наложено столь строгое табу, неудивительно, что оно действовало и десятилетия спустя.
вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться