Страница 74 из 86
Когда я в первый раз снова увидела Илзи, у меня возникло очень странное чувство вины, так как теперь мне известно, что говорят про ее мать. Не понимаю, откуда это чувство, ведь я не имею никакого отношения к тому, что произошло. Теперь оно понемногу ослабевает, но иногда я ужасно несчастна из-за всего этого. Хорошо бы я могла или совсем забыть об этой истории, или выяснить, как все было на самом деле. Потому что я уверена: никто не знает, что случилось в действительности.
Сегодня я получила письмо от Дина. Он пишет мне прелестные письма — точно такие, как если бы я была совсем взрослой. В письме я нашла вырезку из газеты с маленьким стихотворением „Горечавка“[86]. Дин пишет, что оно напомнило ему обо мне. Оно просто прелесть от начала и до конца, но больше всего мне понравилась последняя строфа. Вот она:
Когда я читала эти строки, ко мне пришла вспышка, и тогда я взяла лист бумаги — я забыла сказать вам, что кузен Джимми (тайком) подарил мне маленькую коробочку писчей бумаги и конвертов — и написала на нем: „Я, Эмили Берд Старр, в этот день торжественно клянусь, что поднимусь альпийскою тропой и впишу мое имя в заветную скрижаль славы“.
Потом я вложила этот листок в конверт, запечатала его и написала на нем: „Клятва Эмили Берд Старр, 12 лет и трех месяцев от роду“, и убрала на полочку под диваном.
Я сейчас пишу рассказ про убийство и пытаюсь понять, как чувствует себя убийца. Страшно до дрожи, но увлекательно. У меня такое чувство, словно я действительно кого-то убила.
Доброй ночи, дорогие папа и мама.
Ваша любящая дочь, Эмили
P. S. Я все думаю, как мне подписываться, когда я вырасту и мои произведения будут печататься. Не знаю, как будет лучше: Эмили Берд Старр полностью или Эмили Б. Старр, или Э. Б. Старр, или Э. Берд Старр. Иногда я думаю, что, пожалуй, возьму пот-de-plum[87]… то есть другое имя, которое выбираешь сам для себя. (Это слово есть в конце моего словаря среди французских выражений.) Тогда я смогу слушать, как люди обсуждают мои произведения, не подозревая о моем присутствии, и говорят именно то, что они действительно думают о моем творчестве. Это было бы интересно, но, возможно, не всегда приятно. Пожалуй, я все-таки буду
Э. Берд Старр».
Глава 28
Ткущая мечты
Эмили потребовалось несколько недель, чтобы понять, нравится ей мистер Карпентер или нет. Впрочем, она сразу решила, что отвращения к нему не испытывает, даже несмотря на первые слова, которые он, пугающе подняв колючие брови, ворчливым голосом бросил ей в день начала школьных занятий:
— Так это ты та девочка, что пишет стихи? Лучше держись за свою иголку и метелку для сметания пыли. Слишком много дураков на свете пытаются писать стихи и терпят неудачу. Я сам пытался когда-то. Теперь стал умнее.
«А ногти не чистишь», — подумала Эмили.
Этот человек разрушил все школьные традиции так быстро и так полно, что Илзи, которая обожала разрушать и ненавидела рутину, стала единственной ученицей, полюбившей его с самого начала. Некоторым он так никогда и не понравился — таким, например, как Рода Стюарт и ей подобные, — но большинство учеников полюбили его, когда наконец привыкли ни к чему не привыкать. И Эмили тоже в конце концов решила, что он ей ужасно нравится.
Мистер Карпентер был мужчиной средних лет — между сорока и пятьюдесятью высоким, с пышной копной седых волос, жесткими седыми усами и бровями, торчащей бородкой, длинным, худым, землистым, изборожденным глубокими морщинами лицом и яркими голубыми глазами, огонь в которых все еще не угас, несмотря на долгие годы бурной жизни. Вместе с тихой мышкой-женой он поселился возле школы в маленьком домике, состоявшем из двух комнаток. О своем прошлом он никогда не рассказывал и никак не объяснял то, что в таком возрасте не нашел лучшего занятия, чем за мизерное жалованье учить детей в сельской школе, но спустя какое-то время правда вышла наружу, так как остров Принца Эдуарда — маленькая провинция, и каждый, кто живет там, хоть что-нибудь да знает о каждом другом. Так что в конце концов жители Блэр-Уотер, даже школьники, узнали, что в молодости мистер Карпентер был блестящим студентом и собирался принять духовный сан. Но в колледже он попал в «дурную компанию» — жители Блэр-Уотер сокрушенно качали головой и произносили эти страшные слова зловещим шепотом, — которая его и погубила. Он пристрастился к вину и совсем опустился. А итогом всего этого стало то, что Франсис Карпентер, который был лучшим студентом на первом и втором курсе университета Магилл и которому профессора предсказывали великолепную карьеру, в сорок пять оказался сельским учителем без всяких надежд стать кем-либо еще. Быть может, он смирился с этим. Быть может, нет. Никто не знал, даже его неприметная мышка-жена. Никого в Блэр-Уотер этот вопрос не занимал: мистер Карпентер был хорошим учителем, и только это имело значение. Если ему и случалось изредка «загулять», он всегда выбирал для этого субботний день и в понедельник снова был достаточно трезвым… трезвым и особенно величественным в своем линялом черном фраке, который никогда не надевал ни в какой другой день недели. Он не напрашивался на сострадание и не изображал из себя трагическую фигуру. Но порой, когда Эмили смотрела в его лицо, склоненное над тетрадями с арифметическими задачками в школе Блэр-Уотер, ей становилось ужасно жаль его, хотя она совершенно не понимала почему.
Он был вспыльчив и по меньшей мере раз в день выходил из себя. В таких случаях он несколько минут бушевал, дергая себя за бороду, умоляя небеса послать ему терпение, оскорбляя человечество в целом и злополучный предмет своего гнева в частности. Но эти вспышки никогда не бывали продолжительными. Уже через несколько минут мистер Карпентер милостиво улыбался, словно прорвавшееся через грозовую тучу солнце, тому самому ученику, которого только что распекал. Но никто, похоже, долго не держал на него обиды. Он никогда не произносил никаких язвительных фраз, которые так любила мисс Браунелл и воспоминание о которых на несколько недель отравляло существование; град его гневных слов падал равно на правого и виноватого и скатывался с них, не причиняя вреда.
Он мог вполне добродушно посмеяться и над самим собой.
— Слышишь меня? Ты слышишь меня, эй, ты? — заревел он однажды на Перри Миллера.
— Разумеется, слышу, — отозвался Перри невозмутимо. — Вас, должно быть, слышно сейчас даже в Шарлоттауне.
Мистер Карпентер на мгновение ошеломленно уставился на него, а затем разразился громким, веселым смехом.
Методы обучения, которые он использовал, настолько отличались от методов мисс Браунелл, что ученики школы в Блэр-Уотер сначала чувствовали себя так, словно он заставлял их стоять на голове. В отличие от мисс Браунелл, сторонницы строгой дисциплины, мистер Карпентер никогда не пытался поддерживать порядок. Но ему каким-то образом удавалось заставить детей так напряженно учиться, что у них не оставалось времени на проказы. Один месяц он проводил бурные уроки истории, на которых ученики должны были выступать в ролях разных исторических личностей и разыгрывать исторические события. Он никогда никого не заставлял запоминать даты: они сами собой застревали в памяти. Если вы, изображая Марию Стюарт[88], стояли на коленях с завязанными глазами на пороге класса перед Перри Миллером, который в маске, сделанной из куска старого черного шелка тети Лоры, выступал в роли палача, и задумывались о том, что случится, если он опустит топор слишком энергично, вы не могли забыть год, когда ее обезглавили; а если вы сражались в битве под Ватерлоо, развернувшейся на всей школьной площадке для игр, и слышали, как возглавляющий последнее яростное наступление Тедди Кент кричит: «Вперед, гвардия! В атаку!»[89], 1815 год оставался у вас в памяти, хоть вы и не старались его запомнить.
86
В автобиографической книге «Альпийскою тропой» (впервые опубликованной в 1917 г. виде серии эссе в одном из канадских журналов для женщин) Л. М. Монтгомери писала о том, что это стихотворение неизвестного автора произвело на нее в детстве большое впечатление. Она вырезала его из газеты и наклеила на папку, в которой хранила черновики своих первых детских и юношеских произведений.
87
Псевдоним (франц.).
88
Мария Стюарт (1542–1587) — королева Шотландии (1542–1567), обезглавлена по приказу английской королевы Елизаветы I за государственную измену.
89
Слова французского императора и полководца Наполеона Бонапарта (1769–1821) во время сражения при Ватерлоо, где он потерпел окончательное поражение от английских и прусских войск.