Страница 48 из 49
…освободив его от всех проводов и трубочек, которые честно и упорно продлевали Рафику земное существование…
…Ночная сестра нажимает ногой на педаль у кроватного колеса, и изголовье кровати опускается… А вместе с ним укладывается и тело полусидящего, уже неживого, Рафика…
И когда Рифкат Шаяхметович Алимханов…
…купивший себе за тысячу долларов чужую фамилию и чужую национальность и не доживший до семидесяти пяти лет всего один месяц…
…горизонтально вытянулся во всю свою небольшую длину…
…его с головой закрыли специальной простыней.
А потом, освободив все четыре колеса кровати от тормозного устройства, тело бедного Рафика на этой же постели увезли из палаты два дежурных чернокожих парня, вызванных по телефону доктором Кольбом из круглосуточной специальной службы больничного морга.
«Здесь все «специальное»… — думала Зоя Александровна. — Все… И для жизни, и для смерти…»
Сестры выкатили из палаты и автоматический обезболиватель, и тумбочку Рафика, и еще что-то…
Когда же от пребывания Рифката Алимханова, или, как будет написано во всех официальных больничных бумагах, «герра Р. Когана», в этой палате не осталось ничего…
…пришли две ночные санитарки-турчанки и, очень недовольные тем, чем им сейчас придется заниматься, наскоро и небрежно промыли пол каким-то дезинфицирующим средством. А также крайне формально протерли все, к чему Рафик мог прикасаться, — телефон, пульт вызова дежурной сестры…
И молча ушли, сохраняя на своих лицах брезгливое и недовольное выражение, свойственное глуповатым людям, считающим, что они достойны гораздо большего…
Зоя мельком глянула на часы и уже хотела было завести двигатель, как вдруг представила себе, что домой она приедет не раньше начала второго. Пока поставит машину в гараж, пока поднимется из гаража на лифте к себе в квартиру, примет душ и ляжет спать — пройдет еще часа полтора.
А для того чтобы прибыть в клинику к половине восьмого утра во всей «дамской форме» («Мужик для того и существует, чтобы ему глаз радовали!» — иногда говорил Кирилл Петрович), ей нужно было бы проснуться максимум в половине седьмого утра. На сон оставалось всего три с половиной часа. Не густо.
В подобных случаях в ее возрасте уже не помогает даже самая дорогая и превосходная косметика от «Лореаль», «Диор» и «Ланком»…
Зоя заглянула в свою сумку, нашла там косметичку со всеми необходимыми «мазилками» и решила, что никуда не поедет. Откинет сейчас спинку водительского кресла, накроется старым пледом, валяющимся на заднем сиденье после какой-то загородной поездки, и продрыхнет здесь, в гараже, столько — сколько сможет.
А утром в любом коридорном туалете приведет себя в нормальный вид и к половине восьмого уже будет в отделении легочной онкологии, чтобы проводить Кирюшу до дверей операционного блока.
Успеть бы только предупредить дежурных сестер и доктора Кольба, чтобы Кириллу ничего не говорили о Рафике! И на все его вопросы, почему он лежит в палате один, отвечали бы, что, пока «герр Теплов» еще спал, «герра Когана» с утра повезли, предположим… на МРТ — магнитно-резонансную томографию.
Значит, в онкологии ей нужно быть не в половине восьмого, а чуть раньше!
Зоя еще больше откинула спинку водительского кресла, протянула руку назад, достала плед, развернула его, накрылась им и, свернувшись клубочком, закрыла глаза.
И подумала:
«Господи… Бедный Рафик…»
Она представила себе его, коченеющего в холодильнике больничного морга, полуоткрытые мертвые глаза, тонкие, исхудалые, истатуированные синие руки, натянула плед на голову и тихо заплакала…
Ровно в десять минут восьмого причесанная, умытая и в меру намазанная Зоя Александровна Теплова появилась в дверях палаты Кирилла Петровича.
Сонный и слегка приторможенный ночными успокоительными транквилизаторами Кирилл Петрович уже сидел на своей кровати, и две незнакомые немолодые медицинские сестры (наверное, из хирургии) надевали на него, совершенно голого, странный халатик. Причем задом наперед. То есть все, что у Кирилла Петровича было спереди, прикрывал этот короткий халатик. Все, что сзади, — замечательно проглядывалось. Скреплялся халат сзади на шее всего одной завязочкой…
Зоя Александровна подошла, поцеловала Кирилла Петровича в макушку, погладила по щеке и поздоровалась с сестрами.
— А… Заинька, — сонно пробормотал Кирилл Петрович. — Как хорошо, что ты пришла. А то во мне немецкий сам собой отключился. Ни сказать, ни понять ни хрена не могу… Ты не знаешь, почему нет Рафика?
— В коридоре я встретила доктора Кольба, он сказал мне, что Рафика увезли на томографию…
— А где же его тумбочка?..
— Тумбочка?.. — растерялась Зоя. — Ну… Тумбочку, наверное, укатили для дезинфекции. Не знаю. Я потом выясню и скажу тебе…
Сестры с интересом прислушивались к звучанию чужого языка.
Одна из них взяла руку Кирилла Петровича, где с первого же дня пребывания Теплова в клинике в вене у него стоял катетер с тонкой пластмассовой иглой и навинчивающейся заглушкой.
И предоперационная химиотерапия, и любая другая капельница, самые разные внутривенные инъекции делались через этот катетер. Что было чрезвычайно удобно всем.
Вторая сестра вынула из кармана ампулу кубиков на пять, ловко отломила у нее стеклянную головку, а первая сестра набрала оттуда все эти пять кубиков в шприц без иглы.
— Вы говорите по-немецки? — спросила одна сестра Зою.
— Да.
— А муж?
— Тоже. Но немного хуже…
— А вы из России? Я когда-то девочкой жила в ГДР, в Лейпциге. Там нас учили русскому. Но я так ничего и не помню. Кроме «здравствуй» и «спасибо».
Одна осторожно вывинтила заглушку катетера, а вторая медленно и уверенно ввела все пять кубиков в вену Кирилла Петровича.
— Что это? — тихо спросила Зоя.
— Успокоительное. Пусть подремлет… У него есть зубные протезы?
— Да.
— Пожалуйста, попросите его снять их… — сказала сестра и протянула Кириллу Петровичу круглую баночку с крышкой. В баночке лежало несколько слоев белой марли.
— Кирочка… — попыталась сказать Зоя Александровна.
— Я все понял! — капризно прервал ее Кирилл Петрович. — А нельзя ли сделать это позже, там — в операционной?..
— Герр Теплов, не волнуйтесь. Мы вам вернем ваши протезы сразу же после операции, — медленно выговаривая немецкие слова, ласково сказала та, которая когда-то, девочкой, училась в Лейпциге.
«Герр Теплов» снял протезы, судорожно зажал их двумя ладонями, чтобы никто не видел его съемных зубов, а потом так же, охраняя их от посторонних глаз, опустил в баночку, закрыл марлей и сверху навинтил крышку баночки. И протянул ее Зое. Та передала баночку с протезами сестре.
А Кирилл Петрович улегся на кровати и высоко натянул на себя пододеяльник, тщательно прикрывая нижнюю половину лица. Он даже немножко нарочито выпятил вперед губы, чтобы рот без протезов не казался провалившимся…
— Поехали? — спросила одна сестра другую.
Та кивнула и стала разворачивать кровать к дверям палаты…
Тупое безразличие все больше и больше заполняло засыпающий мозг Кирилла Петровича. Он только спросил, с трудом выговаривая сквозь пододеяльник:
— Ты здесь, Зой?
— Конечно! Конечно, я здесь… — Зоя на ходу взяла руку Кирилла Петровича и уже не отпускала ее ни в коридоре отделения, ни в большом служебном лифте, куда они въехали все вчетвером вместе с кроватью.
— Ты не волнуйся, — говорила она негромко. — Я все время буду рядом с тобой… Вспомни, как ты трижды провожал меня на такие операции… Два раза в Ленинграде, в Песочной, и один раз здесь же, в этой клинике… И трижды встречал. Ты помнишь?
Кирилл Петрович на секунду вернулся в реальный мир и совершенно осознанно ответил:
— Помню… Я все помню, Зоенька.
Сестры быстро катили кровать с Кириллом Петровичем через какой-то темный и очень большой холл и вдруг свернули в светлый коридор.
И остановились перед широкими двустворчатыми дверями без ручек, на которых большими латинскими буквами было написано «ОР». Это и был ОПерационный блок.