Страница 58 из 359
Фишки, сигареты и зажигалки все держали в тумбочках, носить их с собой на работу не разрешалось. Фишки на обысках, как рассказывал Гаору Плешак, просто отбирались, а за сигареты или зажигалку - двадцать пять "горячих" самое малое, что можно огрести.
- Понимашь, паря, - Плешак подвинул контейнер вровень с остальными, - пожара они боятся - страсть как. Вот и курить разрешают только в умывалке, да на дворе, когда выпускают. А ещё где поймают... - Плешак даже головой покрутил в ужасе.
Что такое пожар здесь, среди всевозможного пластика и бумажных коробок, Гаор хорошо представлял, поэтому строгости с куревом его не задевали и не обижали. Одно сознание, что вечером перед сном сможет покурить, делало его добрым и снисходительным. После суда всё было у него нормально. Но ведь он уже так думал, что вот наладилось всё, и тут же начиналось. С ним такое и на фронте случалось, и на дембеле. Только успокоишься, забудешь про всё и думаешь, как придёшь домой и завалишься с книжкой или с хорошей девчонкой, так звонок.
- Явиться в Орртен.
Значит, всё бросить и бежать сломя голову в родовой замок, к отцу. Пару раз его вообще неизвестно зачем вызвали. Он просидел под дверью отцовского кабинета три периода не меньше, а потом его один раз впустили, и отец, не глядя на него, бросил.
- Можешь идти.
А другой раз даже не снизошёл, через адъютанта отпустил. Было уже слишком поздно, и он переночевал в своей бывшей комнате, почему-то её никто не занимал, а ночная повариха накормила его холодной, оставшейся от ужина всякой всячиной. Он ел прямо на кухне, сооружая себе из всяких мясных и рыбных обрезков и уже засохших ломтей хлеба бутерброды, а повариха сидела напротив, смотрела, как он ест, и угощала.
- Ты ешь, всё равно это уже на выброс списали.
Он кивал и ел, запивая холодной бурдой, изображавшей кофе. Кофе для слуг. Когда он горячий, с сахаром, его ещё можно пить, а такой...
Здесь кофе не лучше, но матери стараются, чтобы бы хоть подсластить его, а вечером дают чай, и тоже хоть чуть-чуть, но сладкий. Нет - усмехнулся Гаор, выравнивая штабель, чтобы коробки не перекосились и не давили друг друга - здесь паёк не хуже, не намного хуже. И никто не говорит, что он много ест, и из-за него другим может не хватить, чем его часто попрекали в отцовском доме. Почему в Орртене так плохо кормили? Нет, вроде и порции были не маленькие, в посёлке было голоднее, он помнит, не всю память из него Сержант выбил, но на вкус еда в Орртене была противной.
Странно, но Гаор всё чаще вспоминал посёлок, в котором жил до появления отца. Вдруг ни с того ни с сего всплывали в памяти то грязно-красный тряпичный мячик, то, как играл с другими мальчишками в войну, то высокий худой и всё время кашляющий мужчина из соседнего дома, он боялся его, но не помнит почему... Вспомнить мать не удавалось, только руки, обрывки фраз и та песня... Но об этом он старался не вспоминать, потому что к горлу сразу подкатывал комок, и хотелось выть, биться об стену и кому-нибудь, все равно кому, врезать так... Но те, кто заслуживал, были далеко и недосягаемы по многим причинам, а отыгрываться на том, кто под рукой или безответен... нет, он до этого никогда не опускался.
- Рыжий.
- Мг.
- У тебя сигарет ещё много осталось?
Гаор повернул голову. Он лежал на своей койке поверх одеяла, обхватив руками подушку - отдыхал после разминки, довёл-таки отжимания до сотни, но видно перебрал, последний десяток на злости дохрипел, пришлось лечь отдохнуть. У его койки стоял и маялся Махотка.
- А тебе зачем? - спросил Гаор. - Тебе конфеты нужнее.
- Курит она, - нехотя признался Махотка. - Дай одну, а? В выдачу две отдам.
Гаор дотянулся до тумбочки и достал пачку, вытряхнул сигарету.
- Держи. А сигаретами не считаются.
Махотка с интересом посмотрел на него.
- Это как? Говорят, у вас, ну голозадых, заведено так, одну взял, две отдал.
- Тебе как врезать? - поинтересовался в ответ Гаор. - За всё сразу, или по отдельности?
- Ты ему раза за глупость дай, - посоветовал с соседней верхней койки Волох, - а то довалялся с девками, что вроде Тукмана стал.
Махотка покосился на поросшие светлыми волосками руки Волоха и вздохнул.
- Давай, - и наклонил голову под удар.
Гаор стукнул его ребром ладони по шее повыше ошейника, и инцидент был исчерпан. Махотка ушёл охмурять очередную девчонку, а Волох уже без всякого подвоха спросил.
- А что, и вправду там сигаретами не считаются?
Гаор оценил это "там" вместо "у вас" или ещё как, и ответил вполне доброжелательно.
- На фронте нет, и... на работе, - вовремя поправился он, - тоже не считались. Деньги - другое дело, но и тут по-разному. Люди-то разные.
- Это точно, - согласился Волох, - все люди, а каждый наособицу.
- Все люди, да не все человеки, - подал снизу голос Полоша.
Гаор даже рассмеялся, так ему понравилась формула. Смеясь, пересчитал оставшиеся сигареты и сунул пачку в тумбочку. Если завтра он выкурит одну сигарету вместо двух, то восполнит потерю и дотянет до следующей выдачи. Фишка тоже лежала пока. Через... два дня, если он не ошибся в расчётах, ещё три, это уже четыре. Одна дополнительная сигарета и... та же карамелька. Но конфеты ему без надобности. С ним охотно заигрывали, но перейти от смешков к делу он медлил. По многим, ему самому до конца не понятным причинам. Словно останавливало что-то. Понимал, что тем самым только разжигает интерес к себе, и ... не мог.
С женщинами у него никогда проблем не было. В том плане, что знал, как когда и с кем. В пятнадцать лет они, пятеро из солдатского отделения, сложив карманные деньги, отправились в "солдатский" бордель. Их пустили. Он знал, что многие так бегают с тринадцати лет, но ему запрещал Сержант, а тогда как раз он пришёл в увольнительную, и Сержант его спросил.
- К девкам бегаешь?
Он, покраснев, мотнул головой.
- Пора бы, - строго сказал Сержант, - не всё тебе мороженое жрать, деньги и получше потратить можно. Жениться тебе не с руки будет, так что привыкай.
Насчет женитьбы он понял позже, но тогда слова Сержанта принял как разрешение, если не приказ. И пошло, поехало. На фронте в боях не до этого. Хотя трепались много, отгоняя таким трёпом страх и тупое отчаяние. А в перерывах, на переформированиях и прочем, были опять же "солдатские" дома и отделения с девками, в госпиталях были медсёстры, но чаще санитарки, медсёстры всё-таки предпочитали офицеров. С девушками он начал гулять на дембеле. Дорвался до... не знаю чего. Вроде всё про баб знал, и что и как, и с какими последствиями, а вот... дольше всего он был с Ясельгой, она даже переселилась к нему, и он стал платить за двоих. Он приходил домой, и его встречала его, да, его женщина. Он даже подумывал жениться, оформить всё, чтобы если что, ребёнок был его. Разрешения отца на женитьбу не требовалось. Другое дело, что отец мог не считаться с наличием у него семьи и ни на сотку не сократил бы ему выплаты. Это он уже тогда понимал. Да и не из-за денег они расстались с Ясельгой. Поссорились из-за чего-то, он даже не помнит из-за чего. И он решил выдержать характер. Нужен он ей - сама придёт. А сам он за ней бегать не станет. Выдержал месяц, да, почти месяц, Ясельга не появлялась, и он хоть и скучал, но уже собирался приступить к другой, когда... за ним приехали. И всё. И он понял, что ему и Ясельге повезло. Ясельга - полукровка, и будь она его официальной женой, то по тому же трижды проклятому закону о правах отца жена и дети бастарда входят в отчуждаемое по закону в пользу отца имущество. Этого он бы мог и не выдержать. Может, память о Ясельге, а может, и сознание, что дети раба с рождения рабы, и держали его сейчас. Не хочет он "плодиться и размножаться" в пользу хозяина. Хотя остальных это, похоже, не смущает.
За всеми этими мыслями незаметно наступила ночь. Как всегда Гаор мысленно проверил содержимое своей папки, дополнил лист словарика и вычеркнул хорошо усвоенные слова, переписал абзац в статье о Седом: "Как украли идею", на остальное не осталось сил, подкатывал сон и, опасаясь заснуть, оставив папку открытой, он мысленно быстро заложил в неё листы и завязал тесёмки.