Вкус желания

Граф подавил готовый вырваться смешок и громко закашлялся, маскируя его.

— Неужели? В таком случае она просто богиня.

Из горла Радерфорда все-таки вырвался подавленный смешок.

— Иисусе, если мне придется ссориться еще и с тобой, лучше я уеду обратно в Девон!

С этими словами Томас круто повернулся и направился к дому.

— Ты влюблен в эту женщину. Почему ты не хочешь этого признать?

Именно слова Радерфорда заставили его остановиться, а не рука, которую тот положил ему на плечо. Томас медленно повернулся к нему. У него возникло ощущение, что его огрели по голове каким-то тяжелым предметом. Он оторопел от столь прямолинейного вопроса. Любовь?

— Я бегал от Мисси четыре года. И где я теперь? Связан с ней на всю жизнь и даже не предполагал, что могу быть таким счастливым. Красивые, упрямые, своевольные и раздражающие женщины... Они неотразимы.

И как случалось всегда, стоило Радерфорду упомянуть свою жену, взгляд его потеплел, а выражение лица смягчилось. Можно было легко понять, к чему клонит друг.

— Пожалуйста, не сравнивай твои отношения с моей сестрой и мои с Амелией. Я бы даже не сказал, что у меня есть какие-то отношения с этой леди, если не считать постоянных словесных стычек.

Незапланированная прогулка привела их к тыльной части дома недалеко от конца живой изгороди, откуда начиналась гряда покатых холмов, покрытых ослепительно сверкающим снегом.

— Что бы ни происходило между вами двумя, это должно быть достаточно сильным, чтобы довести тебя до подобного состояния.

— Все это проделки Картрайта, — проворчал Томас, засовывая руки в карманы плаща.

Радерфорд сдержанно хмыкнул:

— Ну, он просто веселится на свой лад.

Томас бросил на родственника укоризненный взгляд.

— А ты не заметил, что он развлекается за мой счет? Какого черта ты пригласил его на Рождество?

— Ты отлично знаешь, что я не вмешиваюсь в эти дела. А твоя сестра просто обожает его.

Да, в нежном сердце Мисси Картрайт занимал особое место: она знала его с тех самых пор, как едва начала ползать.

— Так теперь ты готов признать, что влюблен в леди Амелию?

Томас бросил на друга свирепый взгляд, и губы его уже сложились, собираясь яростно отрицать это. Но сочувственное выражение на лице друга остановило его, и слова застряли в горле.

Почувствовав состояние Томаса, Радерфорд крепко сжал его плечо:

— Если тебя это утешит, могу сказать, что самое трудное — признаться в этом самому себе. А потом надо только назначить дату свадьбы и отправляться в церковь.

Брак с Амелией? Томас ощутил тупую боль в груди. Он с трудом сглотнул.

— Я был бы полным идиотом, если бы только подумал о том, что она может стать моей женой.

Губы Радерфорда искривились в усмешке.

— Может быть, и не полным.

Ноги Томаса онемели от холода, как, впрочем, и его мозги, лишь только он подумал о возможной женитьбе на Амелии: он был готов на все — однако не на это. Но что остается делать честному человеку, когда несколько недель назад он отнял невинность леди? А он считал себя в высшей степени честным. Она ведь уже принадлежала ему. Оставалось только узаконить эти отношения с помощью брака. И вдруг он почувствовал, что тяжесть свалилась с его плеч. Возможно, это и не любовь, но он готов был признать, что испытывает к ней достаточно сильное чувство, чтобы выдержать брак.

— Надо еще посмотреть, согласится ли леди принять меня.

С этими словами Томас повернулся и направился к дому. Он расслышал, как Радерфорд за его спиной пробормотал:

— Сдается мне, она уже приняла тебя.

После того как входная дверь закрылась за графом, Амелия посмотрела на лорда Алекса, лицо которого являло картину бесхитростности и простодушия. Но она прекрасно понимала, что если бы злокозненность считалась добродетелью, то его можно было бы счесть самым добродетельным человеком.

Мисси пристально смотрела на него, и ее прекрасное лицо было хмурым.

— Ради Бога, скажите, чему это вы улыбаетесь? Что вы сказали моему брату?

После каждого слова графиня довольно сильно толкала его в плечо. Он реагировал на это, преувеличенно сильно морщась и вздрагивая.

— Я ничего ему не сказал, ничего не сделал, — принялся возражать Алекс, демонстрируя притворную невинность. — Вашему брату следует научиться сдерживать свой нрав.

— Он может замерзнуть насмерть.

На этот раз пальчик Мисси ударил его в грудь, за этим последовала еще одна неубедительная гримаса боли.

— Вы же сами видели, что Радерфорд понес ему теплый плащ, — попытался он ее урезонить, все еще улыбаясь.

Глаза графини округлились.

— Вы невозможны! — сказала она раздраженно. — Не приходите мне жаловаться, если Томас наставит вам синяков.

И, резко повернувшись на каблуках, она оставила его, потому что один из близнецов разразился сердитым воплем.

— Идемте, Амелия, позавтракаем, Алекс же пусть пока подумает, как избавиться от синяков и ссадин, не прибегая к припаркам.

Однако того, похоже, такая перспектива не испугала. Он почтительно поклонился дамам, и в его серых глазах появился шаловливый блеск.

Графиня подхватила Амелию под локоть и повела по коридору в утреннюю комнату. При этом графиня ворчала, выражая свое недовольство лордом Алексом, которого называла неисправимым плутом и негодяем. Амелия, не знавшая здесь никого столь близко, из вежливости не рискнула возражать, хоть и была несколько сбита с толку.

Чуть позже они оказались в утренней комнате. Свечи были зажжены, потому что в три широких окна проникали лишь слабые солнечные лучи.

— Пожалуйста, не стесняйтесь. Мы придерживаемся формальностей только за ужином, — напутствовала ее Мисси, указывая кивком головы на низкий буфет, уставленный блюдами под серебряными крышками.

Соблазнительные запахи, ударили Амелии в ноздри.

— Вчера вечером я говорила брату, что кто-нибудь должен вас разбудить, но он заявил, что отдых вам нужнее, — рассмеялась графиня.

Амелия не знала, что ответить. Хотя графиня сказала это без задней мысли, действия Томаса можно было расценить как... заботу о ней.

— Вчера я в самом деле очень устала, — сказала она, деловито накладывая себе на тарелку пышки, яйца-пашот, бекон и свежеиспеченный хлеб. Голод не допускал притворства и демонстрации женского жеманства.

После того как тарелки оказались должным образом заполненными, женщины отнесли их на стол, застланный льняной скатертью, за которым им должен был прислуживать лакей — крепко сбитый молодой человек с копной рыжих волос; он отодвинул стулья и усадил их за стол. Когда он взял в руки чайник, леди Уиндмир легонько похлопала его по руке:

— Все прекрасно, Стивенс. Пожалуйста, иди посмотри, есть ли у лорда Алекса горячая вода для ванны, — сказала она и добавила: — Хотя для него и холодной ванны было бы достаточно.

Стивенс живо отдал поклон и поспешил из комнаты.

Графиня позволила себе тихонько рассмеяться, видя удивление Амелии, недоуменно поднявшей брови и широко раскрывшей глаза.

— Такое наказание было бы вполне уместным для Алекса, но Стивенс слишком давно и хорошо меня знает, чтобы понять, что я говорю это не всерьез.

Красота и чувство юмора. В прошлом Амелия не подумала бы, что сочетание этих двух черт в женщине может быть восхитительным. Она считала, что одно из этих качеств исключает другое.

Амелия энергично приступила к поглощению еды. Спустя пять минут леди Уиндмир спросила:

— Не хотите мне сказать, что стало причиной этой сцены в коридоре? Между вами и Алексом что-то есть?

— Н-нет.

— В таком случае между вами и моим братом? — спросила она любезно, поднимая свою чашку, чтобы сделать глоток чаю.

Принимая во внимание предыдущий вопрос, следующий не должен был бы удивить Амелию, но он настолько ее смутил, что она не смогла даже отрицать такое предположение.

— Гм...

— Вы находите меня ужасно нетерпеливой, верно? Можете спросить моего мужа, он подтвердит, что мне свойственен этот ужасный недостаток.