Страница 37 из 119
Он вновь и вновь повторял себе это, блуждая глазами по темнеющим холмам за озером. Но успокоиться не мог.
Нет, это не совсем так. В сердце таилось глухое беспокойство. Что-то мешало точно и ясно обдумать положение. Вдобавок еще эта глупая баба, которая ничего не знает, ни на что не может ответить толком. Надо поговорить с кем-нибудь. Но с кем?
Он вернулся в избу уже к ночи. На столе чадила коптилка, струйка копоти вилась над слабым красным огоньком.
— Лампы нет?
— Керосину нет. Вот этак, при коптилке, и сижу, масла-то у меня есть еще немного.
— Давно нет керосину? — спросил он хмуро, как бы что-то соображая.
— А с самого начала.
— Как немцы пришли?
— Как пришли, так и не стало керосину.
— А соль?
— Какая там соль! И соли нет, и ничего нет, как сквозь землю провалилось.
Она вздохнула и, робко покосившись на мужа, прошептала:
— При советах привозили, а теперь не привозят…
Он резко обернулся.
— Советов тебе захотелось?
— Что ты, Федя, что ты!.. — испугалась она. — Я только так, правду говорю…
Он хмуро уселся на лавку.
— К попу сходить, что ли?
— Завтра пойдешь?
— А чего ждать? И сейчас небось не спит еще. Сейчас пойду.
— Да ты что это, Федя! А полицейский-то час?
— Полицейский час? Разве немцы в деревне есть?
— Я ж тебе говорила, что с осени ни одного не было.
— Ну так что с того, что полицейский час?
— А кто его знает, еще подсмотрит кто-нибудь, донесет… Очень строго приказывали, чтобы после семи часов из избы ни-ни, ни на шаг.
— И все этого приказа так и слушаются?
— Кто слушается, кто нет. А страшно… В Синицах сколько пароду расстреляли!..
— За что?
— Кто их знает… И за полицейский час, люди говорили…
— Да ведь их здесь, сама говоришь, нет…
Она беспомощно пожала плечами.
— Нет-то нет, а случаем зайдет, увидит, и вот оно, несчастье! Хотя, говорят, по деревням-то он боится ночью ходить…
Хмелянчук вздрогнул.
— Немец боится? Чего ж ему бояться?
— Ну да. Говорят, — она пугливо оглянулась на занавешенное окно, — как пойдет который ночью и деревню, так и не вернется.
— Немец? Здесь, у нас?
— Нет, у нас пока не слыхать. А вот в Рудах, в Бялке… Бялку за это сожгли осенью.
— Сожгли!..
— Люди говорят, сама-то я не видела. Все село спалили, говорят, с людьми… — шептала она, держа у губ уголок платка.
— Не может быть! — твердо сказал Хмелянчук. — Кто виноват был, того и сожгли. В Бялке тоже народ разный.
Он-то хорошо знал, что в Бялке народ разный. Ведь там жил и его кум Зозуля, богатейший хозяин на сорока моргах. Этому-то уж наверняка бояться было нечего.
— Вот я Макара расспрошу.
— Какого Макара? — испугалась она.
— Как какого? Зозулю, какого еще?
Она всплеснула руками.
— Я ж тебе говорю! И Зозулю сожгли, всех сожгли, из всей деревни ни один человек живым не вышел… Избы позапирали, поставили пулеметы, чтобы кто не выскочил, и подожгли. Как солома сгорело, осень-то сухая была…
Его вдруг затрясло от злобы.
— А ты бы держала рот на замке, трещит трещотка! Бабы бог весть чего плетут, и ты за ними!
— Да я ведь ничего, — бормотала она испуганно. — Ты же сам спрашивал…
— Тебя спрашивать, узнаешь, — проворчал он и лег спать.
Но сон не приходил.
Зозуля… Не может быть! Но дело даже не в одном Зозуле. Оказывается, не напрасно в сердце ныла тревога. Здесь еще не было того порядка, о котором он мечтал, когда шел сюда. Оказывается, и здесь еще нельзя распрямить спину и зажить той жизнью, какая грезилась в снах. Приходится все еще таиться, изворачиваться, хитрить, чтобы как-нибудь прожить.
«Хотя, что глупая баба знает? Поговорю завтра с попом», — решил он, и это немного его успокоило.
Но поп, по-видимому, вовсе не обрадовался посещению. Он постарел, борода его поседела и спутанными, неопрятными космами свисала на грудь. Попадья похудела, обмякли ее когда-то упругие, полные формы. И оба они казались перепуганными не меньше, чем старуха Хмелянчука.
— Значит, отпустили? — неуверенно пробовал узнавать поп.
— Они отпустят! — хмуро буркнул гость. — Ушел я и все… Не до меня им было…
— Конечно, конечно, — поддакнул со вздохом поп и молча исподлобья рассматривал Хмелянчука.
Попадья сидела в углу, сложив руки на животе, и время от времени вздыхала.
— Молебны служите? — спросил Хмелянчук, думая, как расшевелить молчащего хозяина.
— Служу…
— Много людей в церковь ходит?
Попадья вздохнула громче. Поп комкал бороду.
— Зима была такая, что не пройдешь. А теперь снова… распустило…
— Ну да, залило все, — согласился Хмелянчук, и разговор снова оборвался.
— И как это немцы ни одного постового у нас в деревне не оставили? — пытался начать с другого конца Хмелянчук.
— Да, да, не оставили, — как эхо отозвался поп.
Разговор не клеился. Поп барабанил пальцами по столу, гость явно тяготил его.
— А к вам, батюшка, заходит кто-нибудь?
Поп испугался:
— Как это, заходит? Кому ко мне заходить?
— Обыкновенно, как к отцу духовному.
Поп облегченно вздохнул.
— A-а, прихожане! Прихожане заходят, заходят, отчего же. Уж это как полагается, к пастырю…
— А немцы не беспокоят вас, батюшка? — рискнул спросить Хмелянчук.
Поп даже руками всплеснул.
— Немцы? Что вы? Зачем им меня беспокоить?
Взгляд попа явно избегал взгляда гостя. Хмелянчук понял, что ничего ему тут не узнать, что им тяготятся, и решил отложить разговор.
Несколько дней он просидел дома, делая кое-что по хозяйству и раздумывая, куда бы обратиться, с чего начать, с кем здесь можно разговаривать свободно. А червь беспокойства все точил и точил, сгоняя сон с глаз, — назойливый, неотступный, сверлящий. Что ж это было, что здесь собственно происходило? Ехать во Влуки или Синицы? Но как ехать, не зная, что там делается?
Таким-то образом и получилось, что первый разговор вышел у него не с кем иным, как с Мультынючихой. С того дня, как паручихины ребята высмотрели его на задах, бабы сгорали от любопытства. Наконец, Мультынючиха отправилась в разведку и на тропинке за хмелянчуковым сараем, будто невзначай, наткнулась на него самого.
— Федор… Господи Исусе, так вас отпустили?
— Что же вы и не поздороваетесь? — увернулся он от ответа.
— Слава Исусу Христу! Подумать только, что вот вы и дома… И кто бы мог ожидать…
— Во веки веков, аминь. А вы что, смерти моей, что ли, ожидали?
— И что вы, кум! Так только говорится.
Хмелянчук решил воспользоваться случаем.
— А у вас что нового?
— Э, какие у нас новости… Старые беды, да и все тут.
— Беды, говорите?
— Да как же? Весна, хлеба нет, хоть зубы на полку клади… А сеять чем будем, один бог знает, Хлеб позабирали, все до зернышка позабирали.
— Сейчас-то их что-то не видать.
— А чего им сейчас ходить? Забрали все, что было, коров, свиней, зерно, чего ж им еще? Никаких у них сейчас дел здесь нет. Так уж, видно, и подохнем тут все!
— А то помещичье, что вам большевики насовали?
Женщина всплеснула руками.
— Господь с вами, какое помещичье? Немец усадьбу забрал, только не приехал еще. Дочиста все ему отдали…
— Да, недолго вам пришлось на большевистские подарки радоваться, — заметил он язвительно.
— Побойтесь бога, да что я получила? Ведь самую чуточку земли-то мне дали! Про других не скажу, а уж я-то с этой земли не разбогатела. И говорить-то не о чем! А все равно отобрали, да еще объявляют: если кто тронет — повесят. Да кто ее станет трогать!
— Так он, наверно, скоро теперь приедет, новый помещик? Весна-то ведь на носу…
— Кто его знает…
Она пугливо оглянулась, хотя поблизости никого не было.
— Может, и не приедет… Говорили, осенью приедет, — не приехал, а уж сейчас-то и вовсе…
— С чего же это?
Она еще раз оглянулась.
— Говорят… не знаю, правда, нет ли… Будто из-за этого, из-за Иванчука, страшновато ехать-то.