Страница 13 из 16
Полковник пожал Вильмонту руку на прощание и пожелал ему хорошего пути и успешной работы в Крыму.
Выйдя на улицу, Вильмонт направился к располагающемуся в сотне шагов через улицу кафе. Он увидел Гарина еще издали. Ротмистр сидел за столиком у окна и пил кофе с французскими булочками в сверкающем столовым серебром зале. А две стоящие на тротуаре гимназистки с открытыми от изумления ртами любовались красавцем-денди через огромное зеркальное окно. Как тут было не позавидовать сокрушительному мужскому обаянию коллеги, который обладал редким даром пленять женские сердца без слов даже через витринное стекло.
Гарин выслушал просьбу Вильмонта и пообещал помочь. Но прежде он выразил намерение немедленно вернуться в квартиру и самому взглянуть на заинтересовавшие капитана «картинки» (проводящие обыск полицейские агенты нашли блокнот уже после того, как Гарин ушел перекусить).
— Вы меня заинтриговали, — с улыбкой заявил ротмистр, спеша расплатиться с официантом. — Не терпится самому взглянуть на откопанные вами «артефакты». Не исключено, что мне посчастливится с ходу разгадать их секрет, если он там, конечно, есть. Я слышал, что на фронте принято посылать нового человека в передовой окопчик к наблюдателям, если предстоит вылазка. Ведь даже у бывалых ветеранов от долгого созерцания однообразной картины, что называется, «замыливается» глаз.
Ротмистр ушел. Вильмонт не стал дожидаться его возвращения. Теперь надо было телеграммой предупредить Эристова о том, что он должен задержаться в Санкт-Петербурге, а также сдать билет на поезд.
И в последующие дни Анри не смог переговорить с Гариным. Тот постоянно находился в служебных разъездах. Если же они встречались в коридоре управления, то ротмистр буквально на бегу многозначительно подмигивал капитану, давая понять, что помнит об их договоренности, но пока не готов дать нужный Вильмонту ответ.
Снова обстоятельно поговорить у них получилось только через неделю. Они встретились в этом же кафе возле дома арестованного художника. Как они и договаривались, Гарин показал заинтересовавшие Вильмонта картины и рисунки знакомым морским офицерам из Кронштадта, исходившим за долгую службу Балтику вдоль и поперек.
— Всегда завидовал вашей сверхъестественной интуиции, — усмехнулся Гарин и многозначительно похлопал по портфелю, покоящемуся у него на коленях.
Что ж, начало было многообещающим. Анри почувствовал, что его ожидают хорошие новости. Приятно было осознавать, что не только сидящему напротив красавчику можно завидовать, но и ты кое-чего тоже стоишь в этой жизни.
— Мои «морские волки», — сделавшись серьезным, перешел к делу ротмистр, — признали на картинах рейд Гельсингфорса, а также некоторые места в финских шхерах, в частности острова архипелага Виролахти.
Несколько лет назад Вильмонту приходилось бывать в Гельсингфорсе по делам службы. Так что главный вопрос уже готов был сорваться с его губ. Но Гарин опередил его. Не зря же он откомандировал в Гельсингфорс за собственный счет знакомого фотографа, чтобы тот сделал нужные снимки, снабдив его охранной грамотой, чтобы этого человека не арестовали, как шпиона.
— Да, да, мой друг! Вы оказались правы! Это любимые маршруты морских прогулок Его императорского величества с семьей. Они расположены на расстоянии всего одного дневного перехода от Петергофа. С помощью быстроходного катера легко поддерживать связь со столицей и управлять страной. По дальности это фактически дачная поездка. А места там просто удивительные! Девственная суровая природа, летом климат довольно мягкий. И безопасно. Охрана организована очень хорошо, да и местные жители в массе своей лояльны к властям и сразу докладывают в полицию о любом подозрительном незнакомце. В прошлые годы государь с семьей провел в финских шхерах почти четыре месяца, подолгу останавливался на островах. Специально для него императорский двор арендовал там землю у сельских общин.
Вильмонт подозвал официанта и попросил принести коктейль из холодного кофе и своего любимого коньяка. Он называл эту смесь «напитком успеха» и обычно баловал им себя в награду за какие-то стоящие достижения. Впрочем, это был и успех товарища.
Рассматривая принесенные Гариным фотоснимки, Анри восхищался его находчивостью. А он-то ломал голову над тем, под каким бы предлогом ему выманить хотя бы на время морские пейзажи у жены арестованного художника! Дело в том, что ни одна из картин Бурлака-Заволжского не была изъята полицией. Но чтобы на законном основании получить их, требовалось либо согласие жены попавшего за решетку автора, либо официальный ордер. Обращаться за ордером к новому начальству Вильмонт считал занятием совершенно бесполезным. Зато теперь в оригиналах отпала нужда, ибо на руках у Анри оказались снимки, сделанные почти с таких же ракурсов, с которых рисовал свои пейзажи находящийся сейчас в тюрьме художник.
— Значит, изображенная на картинах яхта — это…
— «Полярная звезда», — подтвердил очень довольный собой Гарин, откидываясь на спинку стула. — Говорят, она просто красавица! По богатству внутренней отделки пассажирских кают, особенно царского салона, не уступает Екатерининскому дворцу в Царском Селе и Зимнему.
— Ну конечно же! — радостно хлопнул себя по лбу Вильмонт. — Вспомнил, наконец, где я видел фотографию этой яхты! В газетах были публикации, когда год назад новую царскую яхту спускали на воду.
— А недавно она прошла ходовые испытания, и теперь дожидается в Гельсингфорсе прибытия государя.
Гарин сделал многозначительную паузу.
— Виденные же вами в газетах фотографии «Полярной звезды» делались издалека и только с одного разрешенного ракурса. Военная цензура строго следила за этим. Я специально справлялся. На картинах же этого Бурлака яхта изображена с разных сторон с хорошей передачей деталей ее оснастки.
Гарин не сомневался, что связанный с террористами художник неспроста многократно рисовал яхту, что называется, «и в профиль, и в анфас». По словам ротмистра, и консультировавшие его военные моряки это подтвердили, так обычно поступают, когда надо снабдить командиров ударных кораблей максимально точным изображением судна, которое им предстоит атаковать.
Вильмонт не мог понять главного: как посторонний человек сумел подобраться так близко к секретной яхте, оставаясь не замеченным для охраны.
— Мне трудно представить этого спившегося гения тайно подплывающим безлунной ночью в рыбачьей лодке к тщательно охраняемой, якорной стоянке, чтобы торопливо зарисовать ее. А может, он подкупил охрану?
Чувствовалось, что Гарину неприятно поднимать данную тему.
— У моих приятелей, морских офицеров, немало друзей служат в Гельсингфорсе, — пояснил он, — и они могут пострадать, если все выплывет наружу. Впрочем, теперь этого не утаишь… Одним словом, никаких шпионских навыков от нашего общего знакомого не требовалось.
Ларчик действительно открывался просто. Гельсингфорская полиция и охрана государя постоянно вылавливала подозрительных лиц и изымала у них блокноты и фотоаппараты. А вот насчет «высокой живописи» в строгих инструкциях ничего сказано не было. К тому же в тех местах Бурлака-Заволжского, оказывается, давно знали. Еще учась в Академии живописи, молодой художник часто приезжал в Финляндию на этюды. Со многими местными жителями и офицерами он был знаком лично и рисовал их. К нему просто привыкли. Даже самые строгие начальники снисходительно смотрели на чудаковатого вида пейзажиста, регулярно появляющегося вблизи секретных объектов.
На прощание Гарин пообещал поделиться с Вильмонтом результатами расшифровки записей из найденного в квартире художника блокнота.
— Не сомневайтесь, наш старик Судейкин расколет этот шифр, как орех.
Главный криптограф охранки Петр Тимофеевич Судейкин был настоящим гением в своем деле. Простые шифры он разгадывал с одного взгляда, а вот запутанные, особо сложные приводили его в состояние, близкое к трансу и нервному срыву, из которого Судейкин выходил, лишь решив задачу. Обычно штурм самых неприступных шифров занимал у него от силы дней десять.