Страница 61 из 114
Что до месье Жоффрэна, то он, пока «свирепствовал» этот головокружительный салонный вихрь, вел дом, составлял меню и нанимал прислугу. Он не был интеллектуалом, и давать ему книги было бесполезно. Как-то ему предложили почитать два тома путевых записок; он по ошибке дважды прочел первый том и впоследствии замечал, что «книга оказалась очень интересной, но автор был склонен к повторениям». Жоффрэн был чрезвычайно застенчив и ни разу не обмолвился словом с гостями жены. Однажды кто-то спросил ее, кто был тот старик, что всегда сидел в конце стола и которого с некоторых пор не видно. «Это был мой муж, он умер»,— ответила мадам Жоффрэн.
Следуя примеру мадам де Тенсэн, она не допускала в свой салон женщин за исключением Жюли де Аеспинасс, сожительницы д’Аламбера. Те были очень бедны, и мадам Жоффрэн оказывала им, как и многим своим друзьям, финансовую поддержку.
Жюли де Аеспинасс также открыла салон, но была слишком бедна, чтобы иметь возможность предлагать гостям угощение. Они знали это, однако недостаток гастрономии восполнялся интересной беседой. Жюли училась искусству вести салон у своей тетушки, мадам Дюдеффан, которая, в возрасте пятидесяти семи лет лишившись зрения, вызвала племянницу из монастыря, где та воспитывалась (Жюли была внебрачной дочерью графини д’Альбан и кардинала де Тенсэна),— чтобы сделать ее своей компаньонкой и чтицей. Мадам Дюдеффан прожила веселую жизнь. Ее выдали замуж за драгунского полковника, маркиза, однако гарнизонная атмосфера совершенно не подходила ей, и она вернулась в Париж, чтобы «жить своей собственной жизнью». Она открыла салон и, пробыв пятнадцать дней любовницей регента, оказалась в результате обладательницей годового дохода в шесть тысяч фунтов. Одолеваемая e
Все время, пока продолжались эти романы, нежный, преданный и ничего не подозревавший д’Аламбер ежедневно рано утром ходил за почтой, чтобы Жюли, проснувшись, могла сразу же прочитать письма. Гибер был честолюбив. Он недолго делал вид, будто отвечает на чувства Жюли, и внезапно бросил ее, чтобы жениться на богатой невесте. Жюли до самой своей смерти — а умерла она рано из-за чрезмерной дозы опиума, которым давно лечилась от бессонницы,— продолжала его любить.
После смерти Жюли преданный д’Аламбер не смог устоять перед искушением просмотреть бумаги покойной. Только тогда он узнал правду. Оказалось, что Мора и Гибер, которых он считал друзьями, были ее любовниками. Ведь ошибиться, читая слова, дышавшие испепеляющей страстью, было невозможно:
«Жизнь и страдание, небеса и ад — вот что хочу я чувствовать. В таком климате я хочу жить, а не при умеренной температуре, в которой окружающие нас дураки и ходячие куклы проживают отведенный им срок. Я люблю, чтобы жить, и живу, чтобы любить...»
«Я люблю тебя так, как любить должно: сверх меры, до отчаяния, до безумия. Есть две вещи, которые никогда не должны быть посредственными: поэзия и любовь...»
«Смотри на меня как на существо, пораженное роковым недугом, и обращайся со мной со всей нежностью и заботой, которые дарят умирающим...»
«Ты не стоишь той боли, которую мне причиняешь... ты не заслуживаешь страданий, которые я пережила. Прощай — я люблю тебя, где бы я ни была...»
Сердце д’Аламбера было разбито. Друзья говорили ему, что он чахнет, оплакивая женщину, чье чувство к нему переменилось. «Я знаю,— вздыхал д’Аламбер.— Она изменилась, но я — нет. Она больше не жила для меня, но я по-прежнему жил для нее. С тех пор как ее больше нет на свете, я не знаю, зачем мне жить».
Другой королевой салона, также изменившей любовнику, не разбив, однако, его сердца, была жизнерадостная актриса мадемуазель Кино, основавшая в 1741 году шумный Club du Bout du Banc[200] вместе со своим эксцентричным любовником, графом де Кейлюсом. Этот курьезного вида человек, ходивший в толстых шерстяных чулках и тяжелых башмаках, в старом коричневом пальто с латунными пуговицами и широкополой шляпе, побывавшей под снегом и дождем, был, казалось, самым неподходящим любовником для молодой актрисы, чье остроумие граничило с непристойностью. Кейлюс был коллекционером произведений искусства, критиком-исскусствоведом — одним из самых проницательных в то время, много ездил по миру, страстно любил музыку и живопись. Связь с мадемуазель Кино была для него чудесным приключением, и он бросился в эту новую, захватывающую жизнь со всей страстью неизлечимо любознательного человека. Ради любимой он стал драматургом, театральным художником, бутафором и актером-любителем.
Члены салона, «оставлявшие свою скромность в гардеробной вместе со шляпами и пальто», были полны решимости обсуждать все темы, какие только существуют в природе, а особенно — связанные с любовными отношениями и их «логическим концом». Обеды проходили бурно. Дюкло состоял членом этого клуба и был единственным из присутствующих, способным переговорить мадемуазель Кино. После ужина гости садились записывать рассказанные за вечер соленые анекдоты. В конце концов Кейлюс опубликовал их под заглавиями Fetes roulantes и Echos de la S. Jean[201]. Увы, Кейлюс, поссорившийся с несколькими членами клуба, так что они покинули компанию, надоел мадемуазель Кино. Короткая и бурная жизнь веселого Club du Bout du Banc закончилась, но мадемуазель Кино до последней минуты не теряла присутствия духа. Однажды в 1783 году (ей тогда было девяносто лет) она пригласила в гости свою подругу мадам де Вердэн. Та изумилась, увидев на ней нарядный жакет, весь в розовых лентах, и воскликнула: «О, я никогда не видела вас такой кокетливой!» Мадемуазель Кино ответила: «Я принарядилась, потому что собираюсь сегодня умереть». Она совершенно спокойно скончалась в тот же вечер.
200
Клуб на краю скамеечки (фр.)
201
«Праздники ухохота» и «Эхо Сен-Жана»