Жестокая красота

— Да, — подтвердил Гэбриел.

Впрочем, воспоминания о том, что случилось после моего возвращения со склада, были смутными. Но, значит, целительство других людей является одной из многих сверхспособностей Урбат! Однажды я уже побывала в роли реципиента. Тогда мы с Дэниелом после спасения Бэби-Джеймса бежали по ущелью. Я начала отставать и вдруг почувствовала прилив энергии, исходящей от Дэниела. Она связала нас в единую цепь. Позже, той же ночью, он показал мне, как лечит самого себя — и только.

— А почему Дэниел ничего мне не рассказывал?

— Думаю, он просто не знает. Это — тщательно охраняемый секрет. Сирхан попросил меня помочь ему опробовать метод на его жене, Рэйчел. С ней получилось не так удачно, как с тобой. — Гэбриел потер ладонью заросший щетиной подбородок. — Подобный дар является крупицей способностей, которые были присущи изначальным Небесным Гончим. Их Господь призвал к себе. Он наделил их силой помогать людям своего клана и защищать их. Легенда гласит, что они стали великими воинами, врачевателями и учителями. Здесь, на земле, их воспринимали как ангелов. Но сила развратила их, и они возжаждали власти. Их постигла та же судьба, что и падших ангелов, которые пренебрегли своим долгом, отказались от своего дара и опустились до уровня бесов. С тех пор Урбат забыли о своем умении. Сейчас они несут с собой смерть. Я сомневаюсь, что с тех давних времен дар использовался во благо хотя бы одного обычного человеческого существа.

— Но ведь можно попробовать?

— Никогда раньше не пробовал применять его к людям. Это требует огромного напряжения и бывает опасным, — заявил Гэбриел и внимательно посмотрел на мониторы с линиями и цифрами. — Учитывая состояние твоего отца, я считаю, что попытаться стоит. Если ты, конечно, разрешишь.

— Разрешу, — сказала я.

— Одному мне не справиться. Понадобится твоя поддержка, — ласково и ободряюще улыбнулся Гэбриел. Он напоминал мне священника, утешающего прихожанина. — Ты должна полностью сосредоточиться и очистить свое сознание от всего негативного. Ты будешь проводником, через который начнет поступать положительная энергия. Никаких негативных мыслей и эмоций. Только любовь.

Я перевела взгляд на папу. Его шею охватывал корсет, большая часть лица скрывалась под кислородной маской. Но я все равно узнала бы его по знакомым морщинкам вокруг глаз. Почему я отпустила его? А если у меня ничего не получится? А вдруг я не смогу подготовиться?

Глубокий вдох, выдох.

Нужно срочно избавиться от любых колебаний.

— Давай, — произнесла я и вытянула руки вперед, словно талант врачевания являлся чем-то осязаемым.

Гэбриел задернул штору, почти полностью опустил жалюзи на окне, выходившем в коридор. Затем аккуратно прикрыл дверь. Медсестры пустили меня к отцу всего на двадцать минут, и половина времени уже прошла. Гэбриел взял мои руки в свои и подвел меня вплотную к кровати. Потом положил обе мои ладони на папину грудь. Я почувствовала, что он дышит, но как-то неестественно. Напряженно и поверхностно.

— Держи их здесь, у его сердца. А я наложу свои, — прошептал Гэбриел. — Очисти сознание. Открой дорогу для положительной энергии. Отрицательные эмоции подпитывают волка внутри тебя, но ты должна полностью избавиться от них. Медитируй.

Я вздрогнула.

— А что, если не сработает?

— Я верю в тебя, Грейс. — Гэбриел никогда в жизни не говорил мне такого. До сих пор я видела в нем старейшего в мире скептика. — Ведь ты смогла дать отпор Калебу. Помни, что ты Богоданная.

— Я ничего не чувствую.

— Не сдавайся.

Я кивнула. Гэбриел сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Я последовала его примеру. Он закрыл глаза. Я тоже.

— Сконцентрируйся на своей любви к нему. Представь, что он не ранен.

Гэбриел замер на мгновение и плотно прижал свои руки к моим. Я ощутила, что его ладони стали излучать тепло. Я попыталась вообразить, что мой папа опять здоров, и принялась вспоминать все хорошее, что было в нашей жизни. Как он улыбается. Как терпеливо что-то объясняет. Внезапно перед моим мысленным взором возникла сцена в искореженном взрывом подземном переходе. Я увидела отца, лежащего без сознания. Если тогда я не смогла уберечь его, почему я так самоуверенна?

«Ты слаба, — с презрением произнес волк внутри меня. — Ты вообще никому не в состоянии помочь».

Жар, исходивший от ладоней Гэбриела, стал почти невыносимым. Я стиснула зубы и приказала себе держаться до последнего. Я нужна папе. Он оказался на складе из-за меня…

В моем сознании замелькали картины пожара. Я будто наяву услышала звук взрыва в динамике телефона. В моей голове зазвучала речь медсестры. И я вновь наблюдала за отцом в «Скорой».

«Это твоя вина. Это твоя вина».

Нет, — возразила я волку. — Я не просила его идти в логово. Он сам настоял. Погибнуть в переходе должна была я.

Он сам виноват!

Гэбриел закричал, как от резкой боли. Он мгновенно убрал ладони с моих, и жар пропал. Я открыла глаза. Гэбриел, шатаясь, отошел от кровати. Одну руку он прижимал к щеке.

— Что с тобой? — забеспокоилась я.

Гэбриел опустил руку. Шрам превратился в свежую, кровоточащую рану. Успевшие побледнеть синяки стали ярко-лиловыми.

— Прости, — сказал он, глядя на испачканные кровью пальцы, и направился к двери. — Я думал, ты успела подготовиться.

Он отодвинул дверь и исчез, прежде чем я успела что-либо спросить.

«Не смогла», — прорычал мой внутренний волк. Я перевела взгляд на папу. А если я причинила ему вред? Мои опасения получили подтверждение: один их мониторов начал издавать сигнал тревоги.

В палату влетели две медсестры. Я молчала и не сопротивлялась, когда они оттолкнули меня в сторону.

Час спустя.

Я стояла в коридоре и смотрела сквозь щелочку в закрытых жалюзи, ожидая, когда врач сделает все необходимое, а монитор перестанет издавать жуткий писк. Медсестра разрешила мне ненадолго проведать папу. Но потом мне следовало отправляться домой. Я выучила эту присказку еще в прошлом году, когда Дэниел лежал прикованный к больничной кровати. Хотя в отделении интенсивной терапии время посещения больных никак не ограничивалось, мне, несовершеннолетней, нельзя было здесь ночевать. Я кивнула и ответила ей, что так и сделаю. Однако мне потребовалось пара минут, чтобы заставить себя отойти от папиной койки.

Мне хотелось взять его за руку, но я испугалась. Вдруг прикосновение будет для него слишком болезненным? Поэтому я просто оставила на тумбочке записку на тот случай, если он очнется. Я изо всех сил стремилась не допустить, чтобы он почувствовал себя таким же заброшенным, как я сама в данный момент.

Покинув отделение, я побрела по коридору к лифту. Стоя перед закрытыми дверцами, я таращилась на треугольники, указывавшие вверх и вниз, и не знала, какую кнопку нажать. Если вниз, то я попаду к выходу. Если вверх — то в палату для душевнобольных.

К маме.

Когда отца переправляли из машины «Скорой помощи» в приемное отделение, кто-то спросил у меня, как связаться с моей матерью. Я объяснила, где она находится, и врач заявил, что им сначала придется вызвать доктора Коннорса. Пусть он решает, надо ли сообщать миссис Дивайн о случившемся.

То, что она не спустилась, чтобы взглянуть на папу, не предвещало ничего хорошего.

Я знала: будь он в сознании, он попросил бы меня навестить маму. А еще он наверняка захотел бы, чтоб я зашла к Джуду. Я не видела никого из них с тех пор, как вернулась домой со склада. Он обязательно сказал бы, что это не в моем духе, и похвалил бы Эйприл.

Дело в том, что в последние годы более близкие отношения у меня сложились именно с папой. Однако раньше опорой для меня являлась мама. В те годы я носила косички, срезала с ломтика хлеба корку и питалась сэндвичами с арахисовым маслом и медом. Тогда я думала, что материнский поцелуй способен залечить любую рану — от телесной до душевной. Я тосковала по тем дням, когда клала голову ей на колени, а она гладила меня по волосам и утешала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Полная версия книги есть на сайте ЛитРес.