Страница 9 из 30
После этого он подошел к № 825.
Но тот уже снова впал в забытье, а соседи по койкам, слыхавшие весь разговор его с царем, обсуждали сказанные им страшные слова.
В эту ночь раненый № 825 был отправлен с 3-го образцового эвакуационного пункта, но куда, этого никто не знал.
XI. ГРОМ В ФЕВРАЛЬСКОМ НЕБЕ
Как только разошлись гости, Анна Григорьевна послала за Францем Марковичем, дабы совместно с ним обсудить, что делать с Васей. Его последняя выходка вызвала ее чрезвычайный гнев.
Но Франц Маркович так усиленно предался именинному угощению, что теперь лежал неподвижно у себя на постели и держался обеими руками за живот.
— Отвезите меня в Париж, — повторял он жалобным голосом, — я хочу умереть среди родных и друзей.
Вообще Анне Григорьевне на этот раз не повезло. Внезапно в передней послышался звонок, а затем по всему дому разнесся громоподобный бас и звонкий собачий лай.
Это приехал брат Анны Григорьевны, Иван Григорьевич, мужчина лет 50, огромного роста, всегда пребывавший в наилучшем расположении духа. Он почти всю свою жизнь прожил у себя в имении, где главным его занятием была охота.
Анну Григорьевну не слишком радовал приезд брата, ибо он сразу нарушал чинный строй ее дома. К тому же Иван Григорьевич всюду возил с собой Джека, рыжего ирландского сеттера, наводившего панику на любимых кошек Анны Григорьевны. Как только в доме появлялся Джек, кошки немедленно переселялись на зеркальный шкаф и там только чувствовали себя в безопасности.
— А где же именинница? — кричал Иван Григорьевич, шагая, будто слон, по зале, — неужто спит? Эй, Анна, ты спишь?
Но Анна Григорьевна еще не спала и встретила своего брата довольно холодно.
— Ну, как у вас в Москве? — гаркнул Иван Григорьевич, разваливаясь в кресле. Кресло затрещало, и одна из ручек отлетела.
— Ну и мебель, — вскричал с негодованием Иван Григорьевич, отшвыривая ручку в угол, — это карликам на такой мебели сидеть!
Он пересел на диван.
— А где предводитель команчей?
Предводителем команчей он называл Васю, так как тот в детстве очень любил играть в индейцев.
Анна Григорьевна нахмурилась.
— Он ведет себя из рук вон плохо, — сказала она, — то, что он сделал сегодня, превосходит всякие границы.
И она начала рассказывать брату то, что произошло сегодня в гостиной. Иван Григорьевич был чрезвычайно огорчен смертью Степана. Он прервал рассказ сестры и долго выражал свое сожаление, не замечая, что это ей вовсе не нравится.
Но, когда дело дошло до Васиного выступления, Иван Григорьевич вдруг схватился за бока и расхохотался так, что кошки, сидевшие на шкафу, тревожно выгнули спины.
— Неужто так и сказал? — орал он, задыхаясь от смеха, — хо, хо, хо, воображаю, какую рожу состроил генерал.
— Я не вижу тут ничего смешного, — сердито сказала Анна Григорьевна, — мальчишка распустился до последней крайности, в конце концов из-за того, что сестра моя сделала глупость, я не обязана страдать всю жизнь.
Иван Григорьевич постарался было сделать серьезное лицо, но вдруг снова расхохотался с удвоенной силой.
— Нет, каков предводитель команчей, надо его пробрать хорошенько! — И не вынося больше строгого взгляда Анны Григорьевны, Иван Григорьевич помчался в Васину комнату.
Вася сидел за своим столиком весь бледный, ожидая последствий своего преступления.
Вдруг лестница заскрипела под чьими-то тяжелыми шагами, и в дверях появилась фигура Ивана Григорьевича.
— Ты что это, разбойник! — воскликнул он, перекувыркивая Васю в воздухе, — ты, говорят, генералов учить вздумал, — и Иван Григорьевич снова разразился хохотом.
Таким образом, благодаря неожиданным событиям, Анне Григорьевне не пришлось прибегнуть к строгим мерам.
Иван Григорьевич прожил в Москве две недели, и за это время Анна Григорьевна почти не выходила из своей комнаты. Она предоставила дом в полное распоряжение своего беспокойного брата и его рыжего пса.
Однажды Вася, совершая с Францем Марковичем утреннюю прогулку, увидал около мясной лавки толпу женщин, которые что-то кричали, стараясь протиснуться в магазин.
— Вон наша барыня, — кричала какая-то женщина, — у нее чуть насморк, она уже в постели лежит, а у меня простуда во всем теле, а меня небось в очередь посылают.
— Все они такие, господа-то.
— Ничего, будет и на нашей улице праздник.
— Скоро всех их по шапке.
К толпе кричавших женщин подошел городовой с ледяными стекляшками на усах.
— Кого это по шапке? — cпросил он строгим тоном.
— А вот узнаешь!
— Ишь, поперек себя шире.
— Проходи, дяденька, важный какой, страсть.
Городовой отошел, махнув рукой, а женщины продолжали кричать и браниться, переминаясь с ноги на ногу от крепкого февральского мороза.
В этот день, поднявшись на чердак, Вася застал Федора в большом волнении:
— Ну, — сказал он, — недолго мне здесь сидеть. Дело к революции пошло. Маманьке в «хвосте» говорили: подожди, говорят, скоро и царю крышка и всяким так генералам! А без генералов и войны не будет!
Однажды, в конце февраля, Васин учитель, Иван Васильевич, ходивший к Васе каждый день, придя на урок, после своей обычной фразы: «Ну-с, что у нас сегодня?» — вдруг сказал:
— А в Петербурге-то происходят стычки между народом и полицией.
— Вы думаете, что начинается революция? — спросил Вася с волнением.
— Поживем, увидим, — отвечал учитель.
Больше Вася от него ничего не добился.
На следующее утро Вася услыхал какой-то шум в переулке. Подбежав к окну и отдернув занавеску, он увидел множество людей, громко кричавших что-то. Один из толпы нес палку с привязанным к ней куском красной материи. У ворот тетушкиного дома столпилась вся прислуга. По переулку шныряли взад и вперед мальчишки. Они кричали, свистели и тоже размахивали какими-то красными лоскутами. С грохотом пронесся грузовик, битком набитый солдатами. И на грузовике тоже развевался красный флаг.
Вася быстро оделся и побежал узнать, в чем дело.
В столовой Вася увидал какого-то господина с седой бородой, в сером пиджаке, как будто с чужого плеча. Вася с изумлением узнал генерала. Он взволнованно говорил Анне Григорьевне:
— Они теперь решили свести со мною счеты. Вы знаете генерала Семенова? К нему ворвались сегодня утром, сорвали с него погоны и этими погонами стали бить его по щекам. Хотели даже убить. К, счастью, явились на выручку какие-то другие солдаты, и его пока просто держат под домашним арестом, но я, знаете ли, не хотел подвергать себя такому же риску, и решил явиться к вам и просить вас разрешить мне пока остаться у вас. Чорт знает, что делается!
Анна Григорьевна была мрачнее тучи. Она никак не могла никого дозваться, так как вся прислуга, не исключая и Дарьи Савельевны, была за воротами. А по переулку шли все новые и новые толпы, и от времени до времени с громом проносился грузовик. Старый дом весь содрогался и стекла в окнах звенели.
Вася побежал на чердак, чтобы поговорить с Федором, но астрономическая комната была уже пуста!
— Батюшки-светы, — закричала Феня, вбегая в сени, — городовых забрали! Ведут словно они тебе мазурики! А царь, говорят, сел на корабль и был таков. И никто не знает, куда укатил!
Васе очень хотелось пойти на улицу, но об этом нечего было и думать, так, как Франц Маркович не отходил от него ни на шаг.
— Неужели, — говорил Франц Маркович испуганно глядя в окно, — я приехал в грубую Россию, чтоб погибнуть на гильотине, как некогда погиб мой предок... О!.. Недаром все родные убеждали меня не ехать! А я, безумец, пренебрег их мудрыми советами! Кошмар! Кошмар!
Из комнаты Анны Григорьевны на цыпочках прошла Дарья Савельевна.
— Вы тут пожалуйста не шумите, — прошипела она Васе, — у Анны Григорьевны мигрень по случаю, что государь отрекся... Ох, горе, горе! Такой особе, как ваша тетушка, такие события переживать большой труд-с... Вы, конечно, утешить ее не можете, потому что вы шалун-с... а должны всячески горевать-с... А не пялить глаза на красные тряпки-с... коли вы впрямь дворянин-с...