Страница 17 из 30
Вася любил Ивана Григорьевича. Это был единственный человек, относившийся к нему добродушно и сердечно. Поэтому Вася решил написать ему письмо о том, что он жив и здоров, но что домой не вернется, так как решил стать рабочим.
Дальнейшая связь с домом у Васи порвалась, так как Федор куда-то уехал, как он сказал по партийным делам.
Наступила зима, побелели московские крыши, и мягкий снег густым слоем покрыл московскую мостовую. В эту зиму русские обыватели съежились по своим углам и передавали друг другу страшные слухи. Цены все росли, продукты исчезали. Вечером и ночью на мрачных, неосвещенных московских улицах изредка раздавались одинокие выстрелы. Еще никто не понимал, во что выльется новая власть, и все ожидали какого-то переворота и всегда непременно «через две недели».
А между тем во всех партийных комитетах шла напряженнейшая работа.
Участники этой работы сами еще не знали справятся ли они со своей задачей — перекроить заново всю Россию. Однако они работали, не покладая рук. Так прошло несколько зимних месяцев.
— Ну, Васька, хочешь я тебя на настоящий митинг сведу? Карл Радек говорить будет, — сказал однажды Сачков, придя домой.
— Пойдем, — воскликнул Вася.
Они вышли из дому, и у Васи дух захватило от ужасного ветра, дувшего им навстречу. Снег залепил ему глаза, и он едва шел, проваливаясь в сугробы.
Митинг происходил на Девичьем поле, в большом здании, где помещалась какая-то школа.
Зал был уже весь набит народом.
За столом президиума сидело двое мужчин и женщина в военной шинели, все с красными бантами на груди.
Вдруг, в дверях появился человек, при виде которого все разразились приветственными возгласами. Вошедший был одет в черную кожаную куртку, с револьвером у пояса и в кожаные рейтузы. На его бритом лице блестели большие круглые очки, а на голове была фуражка с красной звездою. Приветствуемый аплодисментами, он взошел на кафедру.
Председатель встал и произнес с расстановкой:
— Объявляю настоящее собрание открытым. Слово принадлежит товарищу Карлу Радеку.
Радек начал говорить. Он говорил спокойно и резко. Его иностранный акцент придавал речи какую-то особую выразительность.
— Товарищи, — закончил он, — всемирная революция не за горами, уже во многих странах вспыхнули восстания, рабочие всюду не хотят больше терпеть иго капитала, нам нужно быть только терпеливыми, крепко отстаивать завоеванные позиции, и тогда не дети наши, но мы сами будем свидетелями мировой коммуны. Да здравствует всемирный пролетариат! Да здравствует всемирная революция!
Гром аплодисментов покрыл эти слова, и неожиданно, скрытый где-то в задних рядах оркестр, грянул Интернационал.
Когда Вася вышел опять на улицу, в метель, не нашел Сачкова. Сачков исчез, оттертый толпой. Вася шел отмахиваясь от снега, как вдруг кто-то крепко схватил его за руку.
— А, предводитель команчей, — послышался знакомый голос, — попался-таки, теперь не выпущу!
— Пустите дядя, я не хочу домой возвращаться.
— Как так не хочешь, мы тебя по всей Москве ищем. (Иван Григорьевич понизил голос). Мы, брат, решили за границу удирать. И мы с тобой поедем в Африку на львов охотиться.
— Я хочу быть рабочим.
— Э, брат, на львов охотиться та же работа, да еще какая работа! А интересно-то как!
— У меня тут друзья новые.
— И там друзья будут, не навсегда едем. Поохотимся и вернемся. Зато каким ты молодцом станешь. Тогда хоть сразу помощником Ленина делайся.
И почти подняв Васю на воздух, он быстро зашагал, не обращая внимания на хлеставшую их вьюгу.
V. В ОДЕССЕ
Путь от Москвы до Одессы был ужасен. Больше недели пришлось ехать им в битком набитых вагонах. Все время носились какие-то тревожные слухи о бандитах, развинчивающих рельсы, чтобы после крушения удобнее было грабить. Между прочим, во время этой поездки трагическая судьба постигла вечного спутника Ивана Григорьевича — рыжего Джека. В купэ сидел какой-то желтый худой господин.
— Это возмутительно — говорил он, нервно подергивая плечом, — люди сидят, как сельди в боченке, а они собаку везут, от нее псиной пахнет, я просто задыхаюсь!
Другие пассажиры от нечего делать тоже стали роптать.
Джек, понимая, что он является предметом общего неудовольствия, смущенно смотрел на Ивана Григорьевича, словно спрашивая, как ему быть. Иван Григорьевич тоже был смущен, ибо сознавал, что в купэ, действительно, слишком тесно.
На одной станции в вагон ввалилось несколько солдат, вооруженных с ног до головы.
— Эй, расступись, — кричали они пассажирам, — не то худо будет, пулю всадим.
Двое из них кое-как протиснулись в купэ, где ехали наши беглецы.
— Вот, товарищи, — заговорил желчный господин, желая заслужить расположение новых спутников, — вам места нет, а тут вот собаку везут!
— Собаку! это по какому же праву?
— А вот, спросите.
Иван Григорьевич не успел опомниться, как один из солдат схватил Джека и выбросил в разбитое окно. Иван Григорьевич и Вася вскрикнули от ужаса и бросились к окну.
Поезд шел очень медленно и Джек, мягко скатившись с песчаной насыпи, побежал рядом с вагоном, жалобно скуля и взвизгивая.
Поезд пошел быстрее. Джек все бежал и бежал, высунув язык, и напрягая все силы, чтобы не отстать. Но поезд все ускорял ход, дорога пошла под уклон, Джек превратился в еле видимую точку и, наконец, совсем исчез из виду.
Делать было нечего, Иван Григорьевич больше всего боялся обратить на себя внимание, так как у него с собой было очень много денег, на которые он рассчитывал жить за границей вместе с Анною Григорьевной. Они решили ехать в Одессу, и оттуда морем в Константинополь, потому что война еще не кончилась, и все другие пути за границу были гораздо труднее и опаснее.
В Одессе уже по-весеннему сияло солнце. В большом номере гостинницы сидела Анна Григорьевна и с раздражением бранила Дарью Савельевну за то, что та уложила в чемоданы множество ненужных вещей. Иван Григорьевич шагал из угла в угол и от времени до времени говорил Васе, сидевшему в углу:
— Ты главное не думай о Москве, тебе еще предстоит много интересного. Хочешь коммунистом быть, будь, но только пока тебе еще рано. Вот подрастешь — пожалуйста, возвращайся в Россию и переворачивай ее вверх дном.
Вася слушал молча, и в душе был не согласен. Вовсе он не так уж мал. Он страшно ругал себя за то, что согласился уехать из Москвы. Он даже не совсем понимал, как это случилось. Каким образом дяде удалось его уговорить. Все это произошло так быстро, что он просто не успел опомниться и притти в себя. Впрочем, теперь уже отступать было поздно. В два часа отходил пароход на Константинополь. Билеты были уже взяты.
— Сейчас одиннадцать, — сказал Иван Григорьевич, — времени много, успеем закусить на дорогу.
Он позвонил.
Через полчаса был подан завтрак. Садясь за стол, Иван Григорьевич опять посмотрел на часы и с удивлением увидел, что они опять показывают одиннадцать часов.
— Остановились, — воскликнул он в ужасе и выбежал в коридор.
— Вы не знаете, который час? — спросил он у проходящего лакея.
Тот вытащил из кармана большие никелированные часы и ответил хладнокровно:
— Четверть второго.
Иван Григорьевич схватился за голову и бросился в номер. Началась суматоха. Иван Григорьевич и Дарья Савельевна наскоро завязывали чемоданы, а Анна Григорьевна, придя в сильнейшее негодование, упрекала брата в беспечности и легкомыслии.
Через десять минут два извозчика мчались по сияющим одесским улицам по направлению к порту.
На пристани происходила ужасная суматоха. Огромный двухтрубный пароход завывал своей сиреной и был готов к отплытию. Сходня была запружена народом.
Иван Григорьевич протискивался с трудом, таща за собой Анну Григорьевну. Толпа оттеснила Васю к самому краю сходни и он ухватился за железный канат, заменявший перила, боясь упасть в море. Какой-то носильщик больно ударил его по голове сундуком, который он тащил на плече, а в тоже время с парохода раздался крик: — «Снимать сходни».