Аромагия

Боги, милосердные мои боги, что же делать?!

Очнулась я от настойчивого стука в дверь. Разумеется, открывать не стала – в таком виде стыдно показаться кому-то на глаза. Даже не глядя в зеркало, можно представить свой внешний вид: встрепанная, бледная, заплаканная, не говоря об измятом платье и неприятном запахе от стоящего рядом с креслом таза.

Я с некоторым трудом поднялась, подошла (хотя скорее подползла) к дальнему окну, выходящему к морю, распахнула створки и с наслаждением вдохнула свежий чистый запах. На Ингойю будто нападала целая армия снежинок, и сейчас ее воины торопились захватить городские улицы, яростными осами жаля прохожих...

- Госпожа Мирра, откройте! – Голос Петтера звучал встревоженно и настойчиво. Мальчишка бился в дверь, как бабочка о стекло. – Откройте, я не уйду!

- Что еще? – неприветливо сказала я, распахнув перед ним дверь.

- С вами все в порядке? – спросил он тихо, замерев с занесенной для очередного удара рукой. Губы его были обветрены, глаза покраснели, а каштановые вихры топорщились в совершеннейшем беспорядке.

- А что, похоже? – усмехнулась я, отступая, чтобы его впустить. От слез у меня заложило нос, но догадаться о его настроении нетрудно было и без подсказок.

Он только отрицательно мотнул головой.

Я жестом указала на кресло, однако мальчишка остался стоять. Я пожала плечами и принялась разыскивать масло базилика. Считается, что оно устраняет меланхолию и мизантропические настроения, и теперь выдался превосходный случай это проверить. К тому же базилик должен помочь от тянущей боли в желудке.

Петтер мялся в стороне и кусал губы, явно не решаясь заговорить.

- Слушаю вас, - накапав масло в аромалампу, я уселась в кресло и невидяще уставилась на свои руки. По комнате разливался травянистый, немного камфорный и сладковато-анисовый аромат. К нему следовало добавить имбирь, однако имбирь слишком сильно напоминал мне об Ингольве.

Я заставила себя поднять глаза на Петтера.

- Госпожа Мирра, я... – мальчишка, кажется, не замечал, как мнет фуражку. – Господин полковник отправил меня подтвердить вам, что прошлой ночью мы ездили в Хэймаэль и забрали оттуда вашего сына.

- Спасибо, - я наконец смогла нормально вздохнуть, лишь теперь до конца поверив в слова мужа.

Вдруг остро захотелось кофе, чтобы его горечью смыть неприятный привкус во рту. Я встала, зажгла спиртовку и вынула из шкафчика нужную банку.

- С ним все в порядке, - продолжил Петтер, переминаясь с ноги на ногу. – Клянусь Тюром, это правда!

И вскинул на меня глаза, странно темные на побледневшем лице. Густой и тяжелый аромат его одеколона мешал мне, как лезущая в глаза прядь волос.

- Спасибо, - повторила я со слабой улыбкой и вдруг заметила, что руки мои дрожат, из-за чего кофе рассыпался по столу. По щекам покатились слезы, и я прижала ладонь ко рту.

Долгую минуту мальчишка молча смотрел на меня, потом шагнул вперед – и обнял, осторожно прижал к груди.

- Ш-ш-ш, - шепнул он. – Не плачьте! Все будет хорошо. Поверьте мне, все обязательно будет хорошо!

И, боги, милосердные мои боги, я вдруг обнаружила, что именно этого мне недоставало. Капельки тепла и нежности, о которых моя душа мечтала, как пустыня о дожде.

Петтер тихонько гладил меня по волосам, пока слезы не иссякли.

- Простите, - я с трудом выдавливала слова. – Я не в себе. Переволновалась.

- Понимаю, - согласился он тихо. – Я... я слышал, как господин полковник на вас кричал.

- И видите, что происходит между нами, - понимающе заметила я, немного отстраняясь. Надо думать, выглядела я нелепо и жалко – он потупился, чуть не до крови прикусил многострадальную губу.

- Он мой командир, а я – посвященный Тюра, - глядя на блестящие носки своих сапог, проговорил мальчишка мертвым голосом. – Я не должен сомневаться ни в его поступках, ни в его решениях.

- Но вы сомневаетесь, - тихо произнесла я. Командир для него священен. Вот только, боюсь, сейчас у мальчишки две святыни, и сделать выбор между ними – задача не из легких. Потому его и бросает в крайности – от стараний примирить меня с мужем до попыток объясниться в своих чувствах.

Петтер помолчал, прикусив изнутри щеку, и закончил глухо:

- Полковник причиняет вам боль. Я... я не знаю, как его убедить этого не делать!

- Вы ни в чем не виноваты! – заверила я, чувствуя странную опустошенность. Резкий запах табака и дегтя раздражал, и я не сдержалась: - Вам не идет этот одеколон, Петтер!

- А мне нравится, - откликнулся он спокойно. И улыбка, коснувшаяся его губ, подсказала мне ответ. Он делал это сознательно, должно быть, вспомнив, как я жаловалась на благовония Колльва, мешающие разобрать его эмоции.

- Вы так хотите скрыть свои чувства? – спросила я, упираясь рукой ему в грудь, но мальчишка и не подумал выпустить меня из теплого плена объятий.

- Они ведь вам неприятны, - заметил он ровно, и только колотящееся под моей ладонью сердце выдавало, что спокойствие его притворно.

- Нет! – возразила я и, вырвавшись наконец из его рук, объяснила: - Я просто не хочу ломать вам жизнь, Петтер. Я ведь вам уже говорила!

- Я помню, - он дернул плечом и отвернулся.

Оставалось только вздохнуть. Обиделся. Боги, какой же он еще мальчишка!

- Я благодарна вам, Петтер, правда. И уверена, что с Уннер вы будете очень счастливы!

Он промолчал, и молчание было настолько красноречивым, что я снова вздохнула и направилась к спиртовке. Вода в турке уже выкипела, так что пришлось доливать холодной. Надо думать, мальчишка не питал интереса к бедняжке Уннер, а ухаживать за ней начал в пику мне (и, возможно, надеясь разбудить во мне ревность).

Краем глаза я заметила, как Петтер, глубоко вздохнув и, кажется, на что-то решившись, достал из-за пазухи газету и молча протянул мне. Я сняла с огня турку, перелила кофе в чашку и стала читать заботливо обведенные карандашом строки:

«Редакция приносит свои глубочайшие и искренние извинения достопочтенной госпоже Мирре за публикацию непроверенных и порочащих аромагию материалов, а также заверяет, что Знаток более не будет печататься в нашем издании». И подпись главного редактора – слишком знакомое имя, которое сказало мне все.

Я сжимала в руках измятые листы, не замечая, как краска пачкает пальцы, и в очередной раз пыталась собрать воедино разбегающиеся мысли. Петтер молчал, дожидаясь моей реакции.

М-да, похоже, любимая поговорка свекра: «Волос долог, да ум короток!» все же не лишена оснований. Теперь события, ранее нелепо громоздившиеся друг на друга, обрели стройность и логичность.

- Значит, поэтому вы тогда привезли меня к Халле? – догадалась я. Петтер кивнул, не отрывая от меня напряженного взгляда. Я глотнула горячего кофе, обожгла небо и поморщилась. – Ингольв не хотел, чтобы я узнала, верно? И запретил вам говорить об этом.

Он снова кивнул, и я машинально отпила еще кофе. Понятно, почему Ингольв скрывал правду – в его глазах это было бы равносильно признанию своей неправоты.

Давняя традиция: желая опровержения недостоверных сведений, можно вызвать на дуэль распространяющее их лицо. И это неоднократно применялось к газетчикам. А если журналист, написавший статью, стоит неизмеримо ниже оскорбленного либо вообще неизвестен, то место у барьера занимает главный редактор.

Выходит, Ингольв защищал вовсе не честь Ингрид, в чем она успешно меня убедила, а напротив, меня? Впрочем, насчет его мотивов я иллюзий не питала. Вечная ирония судьбы – Ингольв многим обязан ненавистной аромагии, и гонения на нее могут изрядно пошатнуть его положение.

Надо думать, подобное объяснение пришло бы мне в голову, если бы не ловкость Ингрид, которая всего лишь несколькими туманными намеками привела меня к нужному выводу. Какая же она змея!..

Петтер давно ушел, а я все сидела, позабыв об остывшем кофе, и пыталась понять, что же мне делать теперь.

Разумеется, можно запереться в «Уртехюс» и прорыдать всю оставшуюся жизнь. И, наверное, Ингольва и прочих это вполне устроит. Вот только устроит ли это меня?