Щупальца веры

— Насколько мне удалось выяснить, — рассказал Кэлу Ландерс, — в городе имеется два или три верховных жреца. Их называют особым словом — «бабалао». Фокус в том, что хозяевами представления являются именно они. Но поскольку мы не знаем, кто они, то мы не можем с ними связаться. Нет способа остановить это все, потому что никто не признает себя ответственным.

Они продолжали ждать в машине прибытия полиции. В убогом коричневом доме напротив не было заметно признаков чьего бы то ни было присутствия. Он был столь безжизненным на вид, что казался нарисованным на театральном заднике.

— Трудно поверить, что там полно животных, — скачал Кэл.

— О, можете поспорить на собственные яйца, они там, — ответил Ландерс. — Если бы мы находились с подветренной стороны, когда дует бриз, то от запаха у вас бы носки слетели.

Кэл внимательно смотрел на дом.

— Мистер Ландерс, — неторопливо проговорил он, — как по-вашему, можно ли предположить, что эти люди способны также совершать человеческие жертвоприношения?

Ландерс поджал губы и надвинул на лоб свою панаму. Он выглядел так, как будто обдумывал что-то не более серьезное, чем шансы фаворита на очередных бегах.

— Я слышал об этом, — сказал он наконец. — Все это Вуду — такая дикая муть, что поневоле начинаешь задумываться: где та черта, которую они никогда не переступят? Но из того, что я слышал, выходит, что они не могут это делать.

— Не могут?

— Это официально запрещено, — сказал Ландерс.

— В отличие от большинства убийств, — съязвил Кэл.

— Нет, я имел в виду теми парнями, что наверху, — пояснил Ландерс. — Самими бабалао.

— Откуда вы почерпнули эту информацию? — недоверчиво спросил Кэл. Откуда Ландерс мог знать, в чем состояла официальная догма, если никто из не входящих в узкий круг доверенных лиц не знал, кто отдает приказы?

— От того парня из «Таймс», — ответил Ландерс, — который написал заметку, да вы ее и читали. Он проделал небольшую работу по поиску источников и рассказал мне о большом сборище в Гаване в 1940 году, конвенции всех верховных жрецов вудуистских культов. Вроде бы они собрались там, чтобы привести свою политику в соответствие с требованиями времени — ну, как наши кардиналы собирались в Риме пару лет назад, — и одно из главных решений, принятых на этой встрече: больше никаких человеческих жертвоприношений. — Ландерс покачал головой и щелкнул языком. — Какие прогрессивно мыслящие люди, а? Они наконец решили, что приносить в жертву людей — это заходить слишком далеко… И когда — уже в 1940 году!

Позади них внезапно раздался автомобильный гудок. Подъехала полицейская машина. Полицейский за рулем показал жестом на дом напротив. Ландерс высунул руку из окна и утвердительно махнул рукой, затем повернул ключ зажигания.

— Вы просто войдете в дом? — спросил Кэл. — Без всякого плана?

— Я присутствовал при обысках на территории этого полицейского участка раз шесть, и с теми же фараонами, — ответил Ландерс. — Они знают, что им делать.

Две машины двинулись вниз по улице и въехали на подъездную дорожку к коричневому дому. Их прибытие мгновенно вызвало движение внутри. Кэл увидел, что темная ткань, которой было завешено одно из окон на первом этаже, слегка отодвинулась в углу окна, и на секунду там промелькнуло чье-то лицо. Ткань упала снова, и изнутри раздался голос, громкий, жалобно вопящий:

— Мама! Мама! — Словно ребенок, ушибший колено, искал ласки и утешения. Однако это был мужской голос, низкий, в нем слышалась такая же мольба и беспомощность.

Они вышли из машины. И тогда Кэл почувствовал запах — едкую вонь зверинца.

Ландерс дал Кэлу и двум полицейским подняться по ступенькам крыльца перед ним. Запах стал гораздо резче.

— Фу! — хмыкнул один из полицейских, сморщив нос. Он выглядел, как ветеран, с морщинистым лицом и прядями седых волос на висках. Второй полицейский, намного моложе, был, наверное, новичком.

Ветеран постучал в дверь.

— Разве не должен один из них прикрывать дом сзади? — прошептал Кэл Ландерсу.

Ландерс покачал головой.

— Они никогда не пытаются убежать. А зачем им? Заплатив пятьдесят долларов штрафа, они могут отправляться на все четыре, подыскать где-нибудь другой свинарник и снова начать дело.

Дверь открылась. Вонь выплеснулась наружу, такая сильная, что ее, казалось, можно пощупать, удушливая, как старое одеяло бродяги. Кэл перестал дышать, глаза его наполнились слезами. Прошло какое-то время, прежде чем он смог рассмотреть парочку, открывшую дверь.

Женщина была очень старой и морщинистой, маленького роста, коричневая кожа ее лица высохла и обтянула скулы, как мятая бумага. На ней был халат и шлепанцы из розового искусственного меха, в волосах черная пластмассовая тиара с гранеными стеклышками, ироде тех бесплатных премий-сюрпризов, иногда вкладываемых в коробки с кукурузными хлопьями. На шее висело ожерелье из коричневых и черных бусин. Она держала за руку здоровенного детину, как будто это был ребенок, нуждающийся в опеке. На молодом человеке была надета нижняя рубашка, вылинявшие шорты-бермуды, которые были ему велики, и точно такое же ожерелье, как у его матери. Он был умственно отсталым, понял Кэл. Они стояли, слушая, что им говорил полицейский-ветеран.

— У меня имеется ордер на обыск с целью досмотра помещений, — сказал полицейский безразличным тоном. — Вы имеете право сопровождать нас. Вы можете, если хотите, вызвать адвоката.

Старуха и ее сын не выказали никаких эмоций. За этой парочкой Кэлу был виден центральный холл, тускло освещенный свисающей с потолка лампочкой без абажура. Холл был обшарпанный, повсюду валялись газеты, тряпки, мешки с кормом для животных, содержимое которых высыпалось прямо на пол.

Кэл с Ландерсом ждали на крыльце, и через несколько минут полицейские вернулись, завершив свою проверку. Ветеран держал за руку женщину, новичок — ее сына, и они начали спускаться по ступенькам.

Затем внезапно, в тот момент, когда вся группа уже была внизу, старуха уперлась пятками, отказываясь сдвинуться с места. Это выглядело совершенно невероятно, но ей хватало сил остановить дюжего полицейского. Он попытался протащить ее вперед, но осторожно, чтоб его не обвинили в жестоком обращении с задержанными, но крохотная ведьма словно приросла к месту. Затем она медленно повернула голову и посмотрела через плечо прямо на Кэла. Ее глаза, глубоко утонувшие в коричневых морщинистых складках век, широко открылись, яркие и желтоватые, как маленькие вулканчики, извергнувшиеся, чтобы излить расплавленную магму. Разлепив губы, она начала жутко вопить, причитая высоким, пронзительным голосом:

Кэл не мог понять ни слова из этой абракадабры. Но безотчетный страх охватил его, его сердце бешено заколотилось, горло пересохло.

Сбитые с толку ее необъяснимой силой и гипнотизирующим пением, полицейские оставались неподвижными и безмолвными, позволяя старухе продолжать свой фокус несколько секунд. Но наконец они пришли в себя и поволокли ее прочь. Сын-идиот семенил за ней вприпрыжку, издалека казалось, что он выделывает па какой-то дикой пляски.

Когда эту парочку усаживали на заднее сиденье патрульной машины, старуха все еще продолжала бубнить нараспев свои причитания.

— Святый Боже, — сказал Ландерс, когда полицейская машина дала задний ход и выехала с подъездной дорожки. — Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из них проделывал этот номер прежде.

Кэл глубоко дышал, стараясь унять волнение.

Ландерс уставился на него.

— Ты в порядке, приятель?

Кэл медленно выпустил воздух из легких. — Д-Да.