Врата миров. Дилогия

Одиннадцать человек погибли, женщину все равно выпотрошили, потому что, если этого не сделать, то спустя неделю или спустя три года она все равно стала бы сахарной головой, а последыши уничтожили бы весь род торгутов. Ведь из хроник известно, что город золотых шпилей, Цэцэ-Батор, заселили совы и лисицы после того, как людей сожрали последыши второго поколения. Когда жену темника потрошили, я стояла рядом и смотрела, шаманки не позволили мне отворачиваться. Ведь только я слышала последыша.

Ведь я — Красная волчица.

Потом меня едва не вывернуло наизнанку, потому что в женщине шевелился будущий ребенок. Последыш беса успел проникнуть в него, и в этом не было ничего удивительного, ведь ребенок вошел в женщину тем же путем, что и личинка. Старая шаманка засмеялась, когда личинку раздавили, а вокруг собралась толпа, и, позабыв про поваленные юрты, все стали обниматься и плясать. А меня закутали в шкуры, напоили целебными отварами на эфедре и молоке оленихи. Так меня поили шесть дней, а на седьмой день я открыла глаза и увидела на своей руке жучка-мухомора. Красный жучок с белыми пятнышками расправил крылья и взлетел, а я засмеялась.

Я засмеялась, потому что ощутила в животе чутье Красных волчиц. Чутье никуда не делось, оно превратилось в силу, и сила эта крепла. Я становилась старше, мое обучение продолжалось, и очень скоро мне предстояло отправиться в страну Бамбука, так сказал высокий лама Урлук. В становище меня никто больше не окликал без имени, все почтительно называли Женщина-гроза и устраивали несколько раз настоящую овацию, хотя до героини и до женщины мне было далеко. Мне казалось, что я никогда не вырасту такой старой, как внучка шаманки Ай, той уже стукнуло целых девятнадцать!

А еще меня долгое время не покидали мысли, что надо быть настороже, поскольку я всех спасла, и без меня, если мы уедем в страну Бамбука, некому будет защитить становище. Старый лама успокоил меня тем, что никто из наших пастухов и воинов зимой не покидал свои арваты, а следовательно, не мог принести заразу из дальних городищ. Он спросил меня, хочу ли я вернуться домой, в страну народа раджпура, и напомнил, что я не рабыня и вправе уехать. Тем более, засмеялся Урлук, что теперь ты сможешь украсть не одну, а сотню летучих гусениц. Мы посмеялись вместе, но сквозь слезы мы видели каждый в глазах другого тоску. Не оглядываясь, мы видели место, где были похоронены одиннадцать взрослых и неродившийся ребенок.

— Это ничего, — заметил лама и положил мне теплую ладонь на макушку. — В мире не так уж много вещей и событий, ради которых стоит прервать медитацию.

Тогда я не понимала смысл его речей, но всегда наслаждалась биением его доброго сердца. Его кровь не замедляла и не ускоряла свой бег. Лама Урлук частью себя всегда находился где-то вдали.

— Зачем мне в страну Бамбука? — Я еле сдерживала слезы. — Разве шаманки недовольны мной?

— Моя давняя подруга Красная волчица умеет видеть будущее лучше, чем я, — уклончиво отвечал старик. — Девочка должна получить образование…

— Получить что? — подпрыгнула я.

— Позже поймешь, — улыбнулся лама. — В стране Бамбука меня научили слушать, как два ветра трутся друг о друга, встречаясь на большой высоте. Меня научили спать, стоя на одной ноге на перевернутой миске, пока четверо пытались меня с этой миски столкнуть. Меня научили различать шесть степеней уважения и четыре вида презрения.

— А я?..

— И тебе предстоит научиться. Иначе ты вернешься домой, похожая на орех, пролежавший сухую зиму в рыхлой земле. Одна половина его кожуры блестит и просится в руки, а другая обросла плесенью и разложилась. Ты разве хочешь стать, как этот орех?

Я не хотела становиться орехом, красивым лишь с одной стороны. Я могла вернуться к Леопардовой реке сразу, но я предпочла учебу. Меня и нескольких других детей, учившихся при храме, повезли на гусеницах в страну Бамбука. Нам предстояло изучать язык и каллиграфию народа айна, искусство чайной церемонии и стоклеточных шашек, а что самое захватывающее — нам предстояло изучить искусство управления бородатыми драконами, которых разводят только в стране Бамбука…

Однако я так до сих пор и не выучилась верно заваривать чай и управлять драконом, поскольку мои планы поменялись после встречи с отрядом лесных гандхарва. Эти разбойники зарезали наших взрослых сопровождающих, о чем потом долго жалели, потому что немые рабы на подпольных рынках стоят немалых денег, а нас пересадили с гусениц на лам и растворились вместе с нами в джунглях.

Так я, вместо учебы в богатом доме желтокожих айна, попала в усыпанную навозом лесную деревушку гандхарва. И очень скоро меня продали на рынке.

Что еще ожидать от лошадиных задниц?

20

ШЕСТНАДЦАТЫЙ ОГОНЬ

Рахмани Саади покорно лежал на изуродованном берегу озера и ждал, когда восстановятся силы. В него угодило не меньше пяти мадьярских проклятий, но все они были направлены на усыпление и лишение подвижности.

Рахмани то проваливался в сон, то выныривал, слушая ворчливые причитания Снорри. Для того чтобы восстановить резервы организма, требовалось сосредоточиться, но сосредоточиться мешал сон.

Он снова перенесся туда, к ласковым огненным кипарисам и сыпучим песчаным дюнам, он втягивал ноздрями дразнящий запах жареной ягнятины и пьяный аромат хаомы, от которой время текло медленно, а кровь — быстро. Он снова проваливался туда, как доверчивая букашка проваливается в норку коварного муравьиного льва. Края воронки осыпались, мешая закрепиться и вынырнуть назад, и вот уже берег Кипящего озера стал недостижим…

Праведная мысль…

Праведное слово…

Праведное дело…

Его призвали.

…На окраине Персеполиса, там, где шестеро жрецов в белых халатах, сменяясь, круглосуточно охраняют вход в храм, у самого подножия высеченной в скале лестницы ждал Учитель. Слепец сидел спиной к Рахмани, на скромной циновке в глубокой тени, но ученик сразу его узнал. Рахмани намеревался приветствовать Учителя, но тот, не оборачиваясь, сделал запрещающий жест рукой. Потом он встал и поманил гостя за собой.

Они поднимались по ступеням, отполированным ступнями тысяч детей Авесты, а вокруг замирали запахи и звуки. Вокруг стояла именно та, хрустальная тишина, внутри которой Рахмани никогда не мог понять, спит он или присутствует в храме воочию. Учитель призывал его крайне редко, на это уходила колоссальная энергия, причем с обеих сторон. Встреча во сне изматывала обоих, у Рахмани после пробуждений шла кровь носом, ноги дрожали, как у горького пьяницы, а комната, если сон валил его в помещении, кружилась вокруг неистовой каруселью. За четыре года по исчислению Зеленой улыбки Слепой старец призывал трижды, и всякий раз возвращение сопровождалось острой болью.

— Праведная мысль… — прошептал Рахмани, с наслаждением вдыхая такой сладостный и такой будоражащий запах священного напитка. Свежая эфедра еще не отдала горечь, еще только готовилась пролиться на алтарь.

— Праведное слово… — откликнулся Учитель. — Не беспокойся, сегодня мы не займем у тебя даже волоска из левой брови. Ты достойно вел себя, но впереди препятствие, с которым тебе не справиться.

— Учитель, я должен догнать Камень…

— Сначала ты должен найти шестнадцатый огонь.

Рахмани сразу поверил и перестал беспокоиться.

Он шел за Учителем и предавался тихой радости. Он был дома.

Храм только казался огромной скалой; на самом деле, внутри он представлял собой довольно скромное, куполообразное помещение, несколько облагороженную естественную пещеру. Ступени привели в прихожую для созерцания, где надлежало снять обувь и умыться. Над головой ловца смыкались оштукатуренные стены, идеально чистые белые полы сияли, прохлада хранила торжественное молчание, а аромат прогоревшего сандала наполнял легкие сладкой истомой. Даже кашлянуть тут казалось кощунством. Учитель снова поманил за собой и спустился в треугольный зал.

В левом углу, в глубокой нише, на каменном алтаре стояла громадная латунная чаша. Алтарь походил на игрушечный четырехступенчатый дворец из цельного камня. Двое помощников Учителя, оба в белом, в белых перчатках и повязках на лицах, поклонились коротко и вернулись к своим обязанностям. Длинными изогнутыми щипцами один поправлял вечно горевший огонь и бережно подкладывал из корзины поленья из редчайших пород дерева. Вдохнув густой, настоянный на хаоме и сандале воздух, Рахмани тут же вспомнил, как на шестом году обучения ему была дарована милость доставлять в храм корзину с дровами. Он вез ее в сопровождении четверых рослых сторожей и все равно трясся от страха, что сандал отсыреет или потеряет аромат…