Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 8 из 117

Еще один штрих к портрету атамана, относящийся тоже к 1926 году, времени, когда М. Зюк доставил Анненкова в Москву, добавила сестра М. Зюка Раиса Идрис. Она вспоминает: „Я сама принимала „гостя“ — атамана Анненкова у брата и хорошо помню встречу с ним. В комнате было два человека, на полу стояли чемоданы… Первый со мной подчеркнуто вежливо поздоровался. Это был высокий в полувоенной форме человек. Он подал мне руку. Меня поразила рука: вся в татуировке, тонкая, холодная и какая-то очень цепкая. Это был высокий, загорелый в военной форме гражданин, мужчина лет сорока, взгляд холодный, пронзительный, лицо суровое, губы кривятся то ли иронически, то ли горестно, но больше всего меня поразила его прическа. Волосы коротко острижены как у белогвардейца“{29}.

Что характерного подметила Р. Идрис в поведении и облике Анненкова? Во-первых, его галантность и рыцарство: Анненков подчеркнуто вежливо с ней здоровается, он не пожал ее руку, а подал свою. Во-вторых — последствия пребывания в китайской тюрьме и следы глубоких переживаний и раздумий. Это уже не тот Анненков, который знаком нам по более ранним воспоминаниям современников, не восторженный юноша, не лихой атаман, а зрелый человек с нервной, горестной улыбкой.

Конечно же, в Москве Анненкова подлечили, и на процессе он выглядит молодцом. Детали к портрету Анненкова этого периода его жизни принадлежат чекисту В. Григорьеву{30}:

„Следы китайской тюрьмы не отразились на внешнем облике атамана. Слегка вздернутый нос (дался им всем этот нос! — В. Г.), небольшой вьющийся чуб придавали выражению его лица властность и решительность, Тонкие губы, чуть прикрытые сверху аккуратными, закрученными на концах, усами, как бы намекали на капризность этого человека. Стоял он прямо, по-гвардейски развернув грудь. Во всем его облике чувствовалась та картинность, которая так присуща была разбитным кадровым офицерам царской армии“.

И, наконец, последние штрихи к портрету атамана. Он — на скамье подсудимых и понял, что обманут. Он подавлен крахом надежд на обещанное чекистами прощение, рухнувшей верой в их порядочность и сожалеет о легкомысленном возвращении. Впрочем, он еще надеется, что ему будет сохранена жизнь, надеется на помилование.

Газеты отмечали, что в первые дни процесса Анненков давал показания очень тихим, едва слышным голосом, но затем освоился. О его поведении на процессе тоже будет сказано в своем месте. Оно полностью опровергает пассаж В. П. Шалагинова, начертанный в его брошюре:

„Анненков сидит нога на ноге, настороженный, бледный, с лицом, будьто вырезанным из белой бумаги. Некогда лихой атаманский чуб поубавился в пышности, сник, впрочем, сник и сам атаман. Теперь он живет под впечатлением неодолимой власти тех, над кем он когда-то стоял с нагайкой, с клинком на ляжке, окруженный стадом лейб-атаманцев, давно уже утративших представление о цене человеческой жизни“ — живописал он, сам на процессе не бывавший, а учившийся в это время, как он говорит, за тридевять земель от Семипалатинска, в Иркутске»{31}.

На Лубянке Анненков, уже не в первый раз, отпустил усы, что дало тому же автору повод обыграть это событие:

«Я вижу перед собой очень бледное лицо Анненкова, его характерную ухмылку молчаливого бешенства из-под крашеных усов», — изощрялся Шалагинов. Но это — не зарисовка с натуры, а игра его воображения. На самом деле, на суде Анненков, по словам очевидцев, вел себя достойно, о чем будет сказано в свое время.

Внешний вид Анненкова на процессе произвел тяжелое впечатление и на генерала П. Н. Краснова:

«Получил я с Дальнего Востока советские газеты с подробным описанием процесса и с портретами Анненкова и Денисова. Анненкова я сейчас же узнал. Он мало изменился. Только ужасно было выражение его лица и совершенно безумных глаз!»{32}.

Очерк о портрете Анненкова хочу закончить словами Петра Николаевича, который, несмотря на собственные симпатии к Анненкову, беспощадно хлещет его, позднего, используя сведения, полученные из советских газет: «правитель разбойничьего типа», «подобрал себе вольницу головорезов и с ними рыскал по Семиречью, грабя население», «никого, кроме себя, не признавал» и, наконец, заключительный аккорд:

«Анненков требовал тяжелой руки и, когда оказался без управления, свихнулся», — с горечью отмечал Краснов{33}.

Но до этого еще далеко, и мы последуем за хорунжим Анненковым к первому месту его военной службы.

Ермака Тимофеева полк

Путь Анненкова лежал на юго-восточную окраину России — в город Джаркент, в 1-й Сибирский казачий Ермака Тимофеева полк.





Основанный в 1882 году на месте деревни Самал (по-маньчжурски — Глиняная) город стоял, как и сейчас, на обрывистом берегу мелководной речки Усек, вблизи Джунгарского Алатау, на пути в Китай, в 35 километрах от границы, и был славен святыней мусульман — мечетью, которую без единого гвоздя в 1895 году построил китаец Хон Пик, огромным базаром с дешевыми виноградом, арбузами и дынями. Земля, на которой стоит город, еще совсем недавно была китайской: она стала российской территорией только в 1879 году — по Ливадийскому соглашению.

Город не мог не поразить молодого офицера хорошей планировкой, широкими и прямыми, обсаженными тополями, улицами и журчавшими вдоль них арыками. Таким его сделали полковые казаки и переселенцы из России, которые были немедленно брошены ею на охрану и освоение новых земель.

Однако здесь не было ни театра, ни клуба, лишь изредка работал частный синематограф, а мертвую скуку местные жители оживляли пересудами, сутяжничеством, карточной игрой, обильными возлияниями. Чтобы развеяться, молодые офицеры одвуконь[12] скакали в Верный и проводили вечер в офицерском собрании, а утром мчались обратно.

Здание офицерского собрания — теремок работы знаменитого верненского военного инженера Зенкова — и сейчас стоит, переделанное, правда, до неузнаваемости. Теперь в нем — музей национальных музыкальных инструментов.

Полк дислоцировался на северо-западной окраине города и размещался в только что отстроенных казармах. Это был один из старейших и заслуженных казачьих полков. Он вел свою историю от полка № 10 Сибирского линейного казачьего войска, сформированного 6 сентября 1850 года из выдворенных в киргизскую степь переселенцев, казаков и офицеров. 12 декабря 1882 года полку было присвоено имя Ермака Тимофеева, который был назначен его вечным шефом.

Полк участвовал во всех крупных военных кампаниях России в Средней Азии. В Хивинском походе 1873 года в составе Туркестанского отряда находилась его первая сотня с артиллерией (ракетные станки). В бою у селений Хакы и Хавата сотня уничтожила двухтысячный отряд противника, за что получила знаки отличия: две георгиевские серебряные трубы с надписью: «За дело при селении Хакы — Хават в 1875 году».

Участвовал полк и в Кокандском походе 1875–1876 годов. Он сражался при штурме и взятии крепостей Коканда, Андижана, Маргелана, Оша, Намангана, в боях у кишлаков Махрам и Уч-Курган. В сражении у Ургазы казаки разбили тысячный отряд кокандцев, изрубив его наполовину. За штурм Андижана полк получил знаки отличия на головные уборы с надписью: «За штурм Андижана 10 октября 1875 года».

Георгиевские трубы хранились в четвертой сотне, знаки на головных уборах носили казаки первой и второй.

Небольшие отряды полка принимали участие в покорении Бухарского эмирата, в Ахалтекинской экспедиции генерала Скобелева, в покорении южной Туркмении 1881 года, а в 1880–1882 годах находились в Кульджинском походе.

14 апреля 1904 года полку было пожаловано полковое знамя, Александровская лента к нему с надписью: «1852–1904». В 1906 году всем нижним чинам полка пожалованы одиночные белевые петлицы[13] на воротнике и на обшлагах мундиров{34}.

12

Одвуконь — на или при двух конях, с одним запасным, при этом всадник посменно ведет одну лошадь в поводу. (Примеч. ред.)

13

Белевые петлицы — особые украшения из серебряного галуна на воротниках мундиров и на обшлагах рукавов, введены в форму всех казачьих частей, кроме гвардейских, указом от 6 декабря 1908 г. «в награду за верную и ревностную службу, в ознаменование особого монаршего благоволения». (Примеч. ред.)