Страница 65 из 70
Радиола замолкла, но в сорок шестом вернулся после госпиталя домой любимец двора, певец и аккордеонист Боря по кличке Танкист. Каждый вечер он выходил с аккордеоном во двор, играл Лещенко. И приплясывала бесшабашная мелодия „Чубчика”. И ребята танцевали под нее, а не под песни в исполнении Бунчикова.
Теперь я понимаю, что знаменитый дуэт – Бунчиков и Нечаев – пел весьма прилично. Иногда на волнах радиостанции „Ретро” они вновь приходили ко мне, и я слушал их песни с ностальгической грустью. Но тогда я не любил их. Особенно после 1947 года, когда „здоровые силы советского общества вывели на чистую воду безродных космополитов”. Каждое утро Бунчиков и Нечаев провожали меня в школу сообщением о том, что „летят перелетные птицы в осенней дали голубой”. А вечером они мне бодро пели о том, как „едут, едут по Берлину наши казаки”. Но мы хотели слушать Лещенко. На Тишинском рынке из-под полы испитые мужики продавали его пластинки, которые неведомым путем попадали к нам из Румынии, но стоили они от 100 до 200 рублей. Для нас, пацанов, это была неподъемная цена.
У моего дружка и коллеги по боксу, а ныне известного писателя Вали Лаврова была трофейная установка „Грюндиг”, на которой можно было записывать пластинки. Но для этого требовалось раздобыть рентгеновскую пленку. Лучшей считалась немецкая желтая „АГФА”, ее продавали нам больничные санитары по два рубля за штуку. Использованная, с изображением болезней легких, опухолей желудка, стоила на рубль меньше. Валя записывал нам песни Лещенко, но репертуар был небогатый. Оговорюсь сразу, писал он нам запрещенные танго совершенно бескорыстно, так как считал, что торговать „ребрами” дело недостойное.
По воскресеньям мы ехали до метро „Аэропорт”, а потом на трамвае до Коптевского рынка. Там располагался лучший в Москве музыкальный ряд. Настоящие пластинки стоили невероятно дорого, но мы покупали „ребра”. Нас консультировали друзья Вали Лаврова, уже тогда среди пацанов считавшиеся крупными музыкальными коллекционерами, Юра Синицин и Слава Позняков. Они безошибочно на глаз определяли качество записи. С ними консультировались даже солидные коллекционеры. Мы мечтали накопить денег и купить подлинные пластинки Лещенко, записанные перед войной рижской фирмой „Белаккорд”. Но мы были еще пацанами и копили эти деньги, отказываясь от кино и мороженого.
Сегодня я часто думаю о том, почему нам все это запрещали? Кто конкретно в доме на Старой площади подписывал бумаги, определяющие, что мы должны читать, что смотреть в кино, под какую музыку танцевать и что носить? Когда-то один партдеятель, с которым я беседовал о роли комсомола в Великой Отечественной войне, угощая меня чаем с сушками, сказал, что они свято выполняли указания Сталина. Но мне все-таки не верится, что человек, руководивший огромной страной, занимался бы пластинками Лещенко. Хотя все может быть. Кто знает, о чем думал автор бессмертного труда „Марксизм и вопросы языкознания”.
…Давно канули в забвение партбоссы со Старой площади, запрещавшие слушать танго Лещенко. Сегодня их имена можно разыскать только в архивах.
А песни русского шансонье живут в памяти тех, для кого в далеком сорок пятом они стали узенькой щелочкой в железном занавесе.
И пока мы живы, мы вспоминаем его песни…»
То ли правда, то ли БРЕД!
Появление очередной выдумки о тебе вызвало улыбку даже у меня, до недавнего времени очень болезненно реагировавшей на домыслы вокруг твоего имени. Собственно, ничего удивительного в этом явлении нет.
Появилось «в телевизоре» некое значимое лицо и сообщило никому доселе не известную историю из жизни популярного артиста. Третье лицо, доверяющее титулам информатора, аккуратно вписало себе в тетрадку услышанную историю. Через день, а может год, история пошла в народ. Что по этому поводу думает сам Артист, никого не волнует. Байка-то, пересказанная уже семьдесят пятым лицом, живее самого Артиста. Отрикошетит он брошенный в него камень – его запишут в склочники, скандалисты, а то и алкоголиком признают. Народ лучше знает, когда Артист родился, на ком женился. А уж если Артист в мир иной ушел – такое раздолье для фантазии!
Так и появляется на свет АНЕКДОТ. Не самое, кстати, поганое изобретение человечества. Он продлевает жизнь и героям (имя часто упоминается), и слушателям (смех жизнь продлевает), и авторам (их цитируют). Авторы анекдотов не только в курилке и в застолье упоминаются. На них начинают ссылаться исследователи и критики, журналисты и писатели, поэты и коллекционеры. Неважно, что у одной и той же байки несколько авторов. На то и жанр анекдота существует. Что такое анекдот? Народное творчество: услышал, добавил пусть самую малость, подкорректировал и передал дальше уже от своего имени. Ну и пускай себе плывет по белу свету. Конечно, хорошо, когда герой анекдота, на том или на этом свете услышав его, улыбнется. Ты многим историям улыбнулся бы, может и частушки ответные пропел бы. Многим, да не всем, вот поэтому и «почти анекдот» от…
…Рувима РУБЛЁВА (он же Рудольф Фукс) и «Нового русского слова», №3 1980 год.
...
«Въездную визу Лещенко получить не удалось по причине не совсем лояльных по отношению к Советам тостов, которые он произносил на прощальном банкете А. Вертинского, где присутствовали и представители совпосольства».
А были ли вы знакомы? Вертинский на этот вопрос зло вопросом ответил, мол, кто такой Петр Лещенко? Я от тебя слышала, что ты знаешь об артисте Вертинском, его репертуаре, встречались в сборных концертах, но лично вы не были представлены друг другу.
...
«Если Вертинскому для того, чтобы добиться въездной визы, пришлось закупить на свои деньги вагон медикаментов для раненых красноармейцев, то с П. Лещенко уже запросили два вагона».
Что можно было взять в те годы с прапорщика Лещенко? Да и виза тебе была тогда ни к чему. Ты выбрал Бухарест, потом Париж. Тогда хотелось одного – стать артистом, а значит быть там, где мечта могла осуществиться.
Впрочем, красноречивее тебя никто не ответит. Из твоих «Частушек-перебирушек»:
Эх, галоши вы мои,
Да берегу вас к лету,
А по правде вам сказать-то:
У меня их нету!
...
«Меня, как и других коллекционеров, всегда интересовал вопрос: действительно ли был П. Лещенко в оккупированной немцами Одессе во время войны, как об этом пел Л. Утесов в своей пародии на популярную после войны эмигрантскую песню „Журавли”, где были такие слова: „Для кого ты там пел? Для какого народа? Перестаньте рыдать надо мной, журавли!” Константин Сокольский подтвердил это».
Не только Сокольский подтвердил. И Утесов подтвердил, горько добавив, что это было указание сверху. Кто же честнее: ты, подаривший одесситам праздник, или твой коллега по сцене, выполнявший указания сверху?
...
«Кроме того, он снабдил нас адресом вдовы П. Лещенко Веры Лещенко, которая тогда еще была жива и жила в Одессе. Она, к сожалению, как выяснилось позже, не знала никаких подробностей о гибели Петра Лещенко, рассталась с ним по причине семейной драмы, о которой нам не совсем удобно было расспрашивать, но совершенно точно подтвердила нам факт недолгого периода жизни П. Лещенко в оккупированной немцами Одессе. Затем П. Лещенко вернулся в Бухарест, а она осталась у родственников в Одессе.
После получения этих сведений уже можно представить себе причину гибели П. Лещенко. Действительно, какой-нибудь советский офицер, знавший о выступлениях певца в оккупированной Одессе или слышавший на фронте песни П. Лещенко, которые немцы, как известно, использовали для агитации и заводили пластинки перед советскими окопами, вполне мог разрядить свой пистолет в певца совершенно безнаказанно».