Страница 49 из 52
— Что нам делать? — спросил Рума.
Конан бросил взгляд на горцев. Громовой хохот вырвался из его груди.
— Нападать, — ответил он. — Прорвать стену защиты вокруг короля; тех солдат, что не будут убиты, обратить в бегство, насадить голову Ментуфера на копье и носить ее всем напоказ. И если это не лишит стигийцев желания сражаться, то я ничего не понимаю в войне.
Фалко испустил ликующий крик, подбросил саблю в воздух, поймал и, полный надежды, взмахнул клинком.
Дарис смотрела встревоженно.
Если мы попытаемся сделать это, и нам не удастся… — пробормотала она. Я боюсь… Я знаю моих людей… тогда степным пожаром пронесется среди тайянцев, что Секира твоя не настоящая, — и тогда может так статься, что они побегут.
— Но ведь это подлинная Секира! — вскричал Рума. — И Конан — избранник Митры!
Киммериец обхватил оружие обеими руками.
— В этом я сам больше не сомневаюсь, — сказал он спокойно. — Так что, собираем воинов?
Это заняло какое-то время и потребовало много криков, пронзительных звуков горна, призывов. Люди короля наблюдали за этим равнодушно, в плотно сомкнутом строю, с натянутыми луками. Рукопашная схватка за их спиной продолжалась. Тут и там ломались стигийские отряды под натиском тайянцев. Иногда королевские гвардейцы отбрасывали назад подбегавших слишком близко мятежников, которые после этого присоединялись к другим отрядам. Конан немного поднялся по холму, чтобы лучше видеть. Да, сказал он сам себе, если мы сейчас не свалим их короля, стигийцы смогут собраться и перестроиться, и это принесет им победу.
Но он позаботится о том, чтобы до этого не дошло. Конан поскакал вниз. Он не чувствовал ни усталости, ни боли, хотя в больших количествах получил легкие повреждения. Он весь пылал радостью боя. Единственным его желанием было разнести в клочья все, что стояло между ним и Бэлит.
Он, Дарис и Фалко были последними из конного отряда Таити, кто еще оставался в седле. Его жеребец мог достать своими копытами кого угодно, в то время как всадник на его спине работал оружием; но если случится так, что конь погибнет, Конан может сражаться и пешим. Главное — Секиру он ощущал продолжением самого себя.
Тайянцы были готовы — не регулярный полк, но дикая орда, однако, возможно, именно поэтому не менее опасны. Гордо развевались знамена Дарис. Конан вновь взял на себя командование. Как маяк, горела его секира. Он дал вороному шпоры. Загремели по камням копыта. Рысь перешла в галоп. Стигийцы опустили пики и положили стрелы на тетиву.
Внезапно Конана пронзила сильная боль. Как будто миллионы раскаленных добела игл вонзились в его кожу, вены, плоть. Он точно заживо горел. Желудок свело страшной судорогой. Мускулы сокращались без всякой его воли и едва не ломали кости. Черной пеленой застилало глаза. Угрожающий грохот потряс его слух. Гнилостный запах, словно прилетевший из древних склепов, ударил ему в ноздри. Сердце стучало, как безумное, кузнечным молотом в груди, и он уже был близок к смерти.
Секира выскользнула из его рук и, звеня, упала на плиты мостовой, а вслед за ней и он рухнул с коня, перевернулся и скорчился от боли на земле на глазах своих воинов. Испуганные, они остановились.
Дарис позабыла о солнечном стяге, который тоже упал в пыль. В отчаянии она бросилась рядом с Конаном на колени и хотела положить его голову себе на колени, но он в агонии бился так сильно, что она не решилась подойти ближе.
— Конан, Конан, что с тобой? — спрашивала она дрожащим голосом. — Ради Митры, скажи мне! Это я, Дарис! Дарис, которая любит тебя!
Он слышал ее еле-еле, как будто ее голос доносился сквозь шум урагана, но в муке и ужасе, державших его в плену, не находил для нее ответа.
Тайянцы забеспокоились. Они опустили оружие, дрожа всем телом. Раскрыв рты, они уставились на Конана.
Рума потряс копьем над головой.
— Будьте наготове! — взревел он. — Горе тому, кто попробует удариться в бегство! Разорву собственноручно!
Фалко поднялся в седле, взмахнул саблей и хрипло поклялся:
— Или я сделаю это за тебя, Рума!
Слезы Дарис текли на лицо Конана, искаженное страданием.
— Вернись, — молила она, — приди в себя. Я зову тебя… во имя… во имя Бэлит, вернись назад, к Бэлит.
Несмотря на бушевавший в нем ад, он слышал ее. Что-то пробудилось в нем: каким-то образом мог он вновь вспомнить, понимать и говорить. Но каждое вымученное им слово само по себе было страданием и стоило ему чудовищного напряжения:
— Сам… виноват… встретил… Рахибу… в Птейоне… Могла меня… и… взяла… платок… с моей… кровью… с собой… и…
Сказать что-то еще он был уже не в состоянии. Он скорчился от непереносимой боли и захрипел.
Один из тайянцев заверещал и бросился бежать. Рума швырнул в него копье, и человек рухнул на землю. Побелев, Фалко подъехал к нему, чтобы добить и избавить от мучений. Горцы роптали, однако остались стоять где стояли. Стигийцы взирали на них с насмешкой.
И тогда неожиданно над змеиным стягом взмыло вверх что-то сверкающее. Это была бронзовая боевая колесница, без колес и лошадей, и в ней стояла женщина. Прозрачные, как дуновение ветерка, одежды и волосы цвета полночи развевались от быстрого полета. Маленькое зеркальце горело на ее груди. В руках она держала маленькую фигурку, которую тискала пальцами и терзала кинжалом и пламенем. И она смеялась серебристым ясным смехом. Вверх взлетела она, потом опустилась и помчалась прочь.
На много миль смолкли шумы битвы. Тайянцы заскулили. Недолго оставалось ждать той минуты, когда все они, исполненные ужаса, ринутся в бегство.
— Сенуфер! — закричал Фалко.
Конан видел ее сквозь окутавшую его черноту. Она явилась перед ним, как Дэркето собственной персоной, выводящей из подземного царства целый сонм женских духов.
— Рахиба! — застонал он.
Дарис вдруг ощутила рядом чье-то присутствие. Она скосила взгляд. Сакумба!
— Я что слышал, — говорил негр на ломаном стигийском. От ужаса он вспотел, мокрым было даже его обширное брюхо, но голос звучал твердо. — Я видеть, что они иметь чары тела над ним. Его кровь в кукле. Она его мучить. Скоро его убить.
Отчаяние пронзило Дарис.
— Значит, она заранее задумала заманить нас сюда, — тупо пробормотала она. — Чтобы навеки лишить нас нашей веры… О Конан!
Она хотела поцеловать его, страдающего невыразимо, но он так яростно бил вокруг себя руками, что она не поспела.
— Сенуфер, любимая! — кричал Фалко, точно лунатик.
Он развернул своего мерина и сильно ударил его шпорами. Галопом промчался он по трупам, перепрыгнул через обломки боевых колесниц, устремляясь туда, где в воздухе парила Рахиба на своем колдовском возке. Взгляд Конана прояснился, в одно мгновение боль перестала быть такой невыносимой, и он увидел ее. Не было никаких сомнений в том, что это входило в намерения ведьмы. Конан должен был осознавать, что его предали.
Когда Фалко был уже в пределах досягаемости колдуньи, она дала стигийским лучникам знак не выпускать стрелы. С торжествующим лицом она опустила свой колдовской возок так, что он почти касался дороги. Левой рукой она крепко держала изображение Конана, а правую простерла навстречу юноше, мчавшемуся к ней. Их поцелуй стал бы концом тайянских мятежников. И тогда стигийский солдат принесет Секиру Варуны на алтарь Сэта.
— Фалко! Добро пожаловать, Фалко! — ликовала она.
Всадник остановился перед ней. Одно мгновение смотрел он в ее сверкающие глаза.
Взлетела сабля. Еще миг оставался ведьме, чтобы ощутить сталь в своей груди и закричать. Потекла кровь — в солнечном свете она казалось светящейся, — но ее было мало, как будто боги не хотели запятнать эту красоту. Ему удалось нанести удар точно в сердце. Она упала и теперь казалась невероятно маленькой. Ее колесница ударилась о дорогу.
Фалко оставил клинок в теле убитой. Он схватил куклу и снова ударил гнедого шпорами. Назад, скорее назад!
— Вот, — пробормотал он и сунул фигурку в руку Дарис, потом с опущенной головой медленно отъехал в сторону и слез с коня.