Страница 54 из 91
Постепенно вагон пустел, люди выходили, нередко не забывая вежливо попрощаться. На улице уже темнело, и фонари, как положено, в последние месяцы не работали. То ли экономят, то ли продают топливо налево. На знакомой остановке Ян спрыгнул и подал руку девушке. Локоть кренделем, как заведено воспитанным людям прогуливаться.
— Так что не так с Радогором? — спросил он, оставшись наконец без лишних свидетелей.
— Я правда не знаю, как объяснить. Не понравился мне братишка. Вроде ничего ужасного, но уж больно сильно изменился. Я понимаю, война… Все равно. Глаза у него… нехорошие. Зима внутри. Смотрит, как взвешивает, и вместо зрачков дуло. Да оно и неудивительно, если видоки не врали. Даже в газетах открыто писали. Сначала бои, когда артиллерия по людям на улицах палит и из пулеметов по толпе. А потом во Владимире вешали сотнями. Прямо на деревьях вдоль бульвара. Мятеж — да, но сами они не такие? Власть скинули силой и сами уселись. — Айша запнулась и искоса взглянула. Сказанное вполне можно было отнести и к Яну.
— Если победили — не мятеж, — усмехаясь, сказал он. — Законное правительство. А у меня с глазами как?
— Нормально. Я тебя не боюсь. Напротив, спокойно себя рядом чувствую.
— Это ты меня раньше не знала. Как бы на меня дома рты не поразевали. Я ведь на год больше Радогора хлебнул. Ты просто подумай, что значат обычные фразы «снял часового» или «пошли в атаку». Это ведь самое страшное. Сидишь в окопе — прекрасно знаешь, вот-вот команда прозвучит, но вдруг отменят? А потом: «Взвоод! Приготовиться к атаке!» И наступает полная тишина. И ты уже знаешь — сейчас. Под пулеметы по пустому полю. А пойдешь. Все идут. И все дрожат. И привыкнуть невозможно. Кто реально смерть видел, очень не любят рассказывать подробности. Кто хвастается подвигами, дальше дивизионного тыла не присутствовал и австрияков только пленных видел.
Девичьи пальцы осторожно сжали ему руку. Успокаивает. Не побывавшие в этом аду никогда не поймут, что такое война. И нет слов передать чувства. Да и не хочется. Неприятно душу выворачивать наизнанку.
— Мы все от рождения оружие, — сказал вслух. — В обычной жизни предохранитель предусмотрен. Воспитание, законы, традиции, чужой авторитет. Большинство редко срывается. А сейчас все подряд имеем разболтавшийся предохранитель. У кого больше, у кого меньше, но стоит стукнуть посильнее — запросто выстрелим. И не холостыми. Иные потом жалеть будут, а иные и нет. Наступит спокойствие, постепенно назад прикрутится, разве что ночью кошмары приснятся, но все со временем проходит, а пока лучше заранее готовиться к… к неадекватной реакции.
— А Арсан?
Опа, а не так она и равнодушна.
— О, — делая бесстрастное лицо, сказал Ян, — Гусев из моих знакомых самый спокойный, правильный и устойчивый. Вот за ним прятаться — как за каменной… нет, железобетонной стеной. В лепешку расшибется, но жене жизнь хорошую обеспечит. Только его направлять надо. В умной хозяйке нуждается.
— Скажешь тоже, — воскликнула Айша, — а то я не понимаю к чему!
А щеки-то покраснели, отметил Ян. Может, и сладится.
Радогор сидел у стола в окружении всех родственников и, судя по радостному виду, с которым он вскочил, мечтал поскорее удрать из теплых семейных объятий. Сцена очень напомнила Яну его собственное первое посещение данного дома. С тех пор он уже слегка привык и перестал заикаться, навещая, но этому еще предстоит. Парень так старательно культивировал образ героя, что и сам поверил, а дома его помнят совсем другим. И не гаркнешь, как хочется, на близких людей. И не пошлешь по известному адресу. Так что Ян совершенно не удивился, когда его после объятий срочно поволокли в другую комнату. Удивительно еще, что капитан на шею со слезами не бросился. Ян не забыл слов «мой мальчик» при знакомстве.
Захлопнув дверь, Радогор довольно вздохнул и рухнул на кровать. Сапог, между прочим, в доме не носит. Воспитанный. Правда, носки совсем новые. Натурально только что врученные. Раньше наверняка портянки грязные были.
Ян с любопытством осмотрелся. Здесь он ни разу не был. Тесная комнатка. Узкая койка, стол, стулья и старые учебники. А пыли нет. Старательно убирали — и неудивительно, если регулярно.
— Ну как?
— Я думал, вы живете богаче, — сознался Ян. — Видно же, самоцветов и рысака с коляской и раньше не нажили.
— На один заработок врача трое детей. Не сказать не хватает, но не зажиреешь. Вечно отец частных пациентов принимал, а потом еще в государственную больницу мчался. Но я не про это. Как чувствуешь себя с офицерскими погонами?
— Да мне по хрену. Ничего не изменилось. Я ведь и раньше у тебя заместителем фактически был. Без погон со звездочками ответственности меньше. Развернулся и пошел.
Радогор сел и уставился на него.
— А мне другое рассказали. Большой человек стал. Незаменимый.
— И кто на меня клепает, господин капитан?
— Да много кто. Начиная с Морозова и заканчивая Юнаковым.
— Ого. Ты запросто с генералами беседуешь! А чего тогда… — Ян показал вокруг себя. — Вызвал бы официально.
— Непочтительным ты всегда был, — неизвестно кому пожаловался Радогор. — Помню, приехал я из училища, горя желанием совершать подвиги, а ты меня в сторонку отвел и крайне нагло посоветовал не лезть вперед опытных людей. Делай как я, сказал, и учись. Обидно-то как было — я ведь так старательно усваивал воинские науки от преподавателей. А тут рожа какая-то неумытая. Хорошо, хватило ума послушаться. Теперь я понимаю, когда можно на «рывок», а когда и неделями смотреть все варианты отхода и изучать каждую складку местности перед поиском. Ничего не изменилось. Просто вместо австрийских окопов нас ждут ничуть не меньшие сложности. И убивать здесь тоже станут всерьез. Уже происходит. Люди хотят все сразу — или вообще ничего не менять. Пришло мое время воспитывать. И лучше это с глазу на глаз обсудить.
— Я внимательно слушаю, — подтаскивая стул и садясь на нем наоборот, так чтобы спинка была спереди, согласился Ян. — А вот хватит ли у меня ума последовать совету…
— Да не поучения это. Гораздо хуже. Предложение. Я ведь чего первоначально хотел. Забрать тебя с собой. Мне проверенные и обстрелянные вот так нужны. — Он провел рукой по горлу. — Ты же представляешь, что вокруг творится?
Ян молча кивнул. Длинные речи не требовались. Уж кто-кто, а сидящий на железке всегда получает информацию первым. Что в газетах пишут — и половины нет, или врут. Кто из самых лучших побуждений, кто в поисках очередной сенсации. Да и не все печатают. Не смущать же население разными ужасами.
Лидеры национальных меньшинств требовали немедленного местного самоуправления без созыва для этого конституционного совещания и без процедуры изменения фундаментальных законов. Не успевшие появиться профсоюзы ожидали от революции повышения заработной платы и сокращения рабочего дня без учета потребностей армии и народа в непростое время. Промышленники и финансисты видели в розовом свете день, когда они займут в русском обществе такое же важное положение, каким уже много лет пользовались их коллеги в западных странах. Крестьяне рассчитывали, что большие поместья будут немедленно распределены между ними без предварительной оценки, компенсации владельцам, выработки политики справедливого перераспределения земли. Крупные землевладельцы считали, что первейшим долгом правительства является защита прав собственности граждан.
В трех губерниях местные военные начальники практически отделились и на центр посматривают исключительно с целью чего-нибудь потребовать. А то ведь можно и про независимость поговорить всерьез, при поддержке в столь интересном начинании местными отрядами.
Под Грозным всеобщая резня идет. Горцы с русскими деревнями выясняют, чья земля. То эти деревню спалят, то те аул. Кавказская кавалерийская дивизия раскололась, и дошло до полка на полк. А у них не только шашки. Почти все оружие сохранилось. Даже артиллерию вывезли. На склады не сдавали — так и шли, ощетинившись, до Северного Кавказа. Люди бегут в горы и на Терек. Одна выжженная земля остается. Это не война, гораздо хуже. Здесь соседи режут друг друга. Там уже примирения не будет. Кого-то истребят, и ему очень не хочется, чтобы русских. В Ярославль потянулись беженцы. Их надо обустраивать и кормить, а далеко не все из них готовы подчиняться властям. Начальству в деревнях всегда не сильно доверяли, а тут еще у них впечатление брошенности — помощи-то не прислали!