Страница 93 из 121
— Ну, насчёт влюбляться... Мы в их возрасте прилюдно целовались, ходили в обнимку у всех на виду. А они какие-то асексуальные. Вот бултыхаются сейчас в воде безо всего, хватают друг друга за руки-за ноги — и ничего.
— Не знаю... У нас в этом возрасте был какой-то привкус запретности, надо было урвать, ухватить кусочек чувственного удовольствия, пока старшие не осудили. А они уверены, что им можно. Это вообще ключевая идея их воспитания. Именно для этого нужны их пресловутые бета-листы с длинным перечнем экзаменов. Не потому, что нельзя тому, кто не сдал, а потому, что можно тому, кто сдал. Вот гуляет ребёнок лет четырёх-пяти по городу один. Естественно, взрослые поинтересуются, не заблудился ли он — а он покажет бета-лист с правом на свободное передвижение по городу. Всё, полицейский отдаёт честь, и маленький человек идёт куда-то по своим делам. К четырнадцати-пятнадцати годам они настолько привыкают, что можно всё, только получи галочку в бета-лист, что мысль заняться сексом, не сдав соответствующего экзамена, у них просто не возникает. А если галочка есть, то вопросов у окружающих по поводу «куда это ты поволокла парня» бывает примерно столько же, сколько у нас таких вопросов к молодожёнам. Если приглядеться к ним поближе, будет видно, что они все уже разбились на парочки и оказывают друг другу не меньше мелких знаков нежности, чем влюблённые у нас. Это не так бросается в глаза, но когда мы тут втроём с Кимом и его девушкой разбирались с наследством Таннера, мне периодически казалось — они прилагают явные усилия, чтобы я не почувствовала себя третьей лишней.
— С трудом могу себе представить, как наши подростки прилагают какие-то усилия, чтобы какая-то посторонняя тётка на десять лет старше не чувствовала себя третьей лишней.
— Естественно. Если всю твою жизнь взрослые ставили тебя на место, то как только у тебя появляется возможность их игнорировать, ты будешь это делать. И даже слегка демонстративно. К тому же для Кима я не посторонняя тётка, а «та девушка из антиспейса, которая не побоялась взять в руки настоящую гауссовку». Этакий забавный любимец, вроде дикой кошки, которая иногда берёт еду из рук и даже позволяет себя погладить, если есть настроение. Всё-таки Земля для них немножко зоопарк, — на миг лицо Линды омрачилось, но тут же снова разгладилось. — А вообще из них так и прёт позитивная энергия. Такое впечатление, что они непоколебимо уверены, что мир принадлежит им. Труди показывала мне один ролик про ландшафтный дизайн в Мире Осануэва, так там фоном шла такая песня про Белую землю...
— Это где «варится суп с консервами»? — перебил Джефф.
— Ну да. И ещё там альбом с гравюрами.
— Знаю я эту песню, — он дотянулся до коммуникатора, лежавшего на стопке вещей рядом с шезлонгом, и несколько раз ткнул пальцем в экран. Из аппарата раздались гитарные аккорды:
— Она? — спросил планетолог, поставив запись на паузу.
— Она, — кивнула Линда. — Ключевая фраза уже прозвучала: «Вот тебе мир, делай его, не жалуйся.» Если у тебя есть мир, который можно делать своими руками, то можно вытерпеть всё, что угодно. Когда Труди под впечатлением от дневника Таннера рассказывала о первых годах марсианской колонии, я сначала не поняла, как можно было терпеть такое в XXI веке. У них там поначалу была просто жуткая детская смертность. Но потом я поняла, что если у тебя есть мир, и твои выжившие потомки его унаследуют, можно пережить даже это. Вот и эти ребята… тут важно даже не то, что у них теперь есть Клавиус. Важно то, что они росли в среде, где мир принадлежит им. У нас на Земле мир сделан кем-то, причём настолько давно, что мы забыли этого кого-то и объявили его богом. В лучшем случае легендарным отцом-основателем, почти тотемом. А они — ученики Марселя Брукмана, который в их возрасте ещё застал живого Генри Фишера, человека, создавшего само понятие «хандрамит».
— Ну и что? — удивился Харальд. — Какая разница, десять или тысячу поколений назад жили те, кто построил города? Ведь города уже всё равно построены.
— Может, дело и не в числе поколений. Вон под Арктуром, говорят, до сих пор стоят города, построенные миллион лет назад совсем другой расой. Но у нас, как правило, подросткам говорят «не трогай то, не трогай сё, испортишь, опасно». А им — можно. Можно летать, можно возиться с сельскохозяйственными роботами и станками, и никто не будет особенно придираться к испорченным заготовкам. В этой строчке важно не только «вот тебе мир», но и «делай его». Вот когда я осознала смысл того, что Труди отдала мне в первый купол в качестве теледубля свой личный экзоскелет...
— А зачем он ей на Луне-то? — не понял Харальд.
— Она на Землю хочет. Дело даже не в том, что у неё парень с Земли, а в том, что есть предлог посмотреть ещё один мир. А она росла на Марсе. Представь себе — она росла при четырёх метрах в секунду за секунду, а попадёт в мир, где десять. Вот тебя на Юпитер пустить без экзоскелета...
— Когда рейс? — хором выдохнули ребята. А потом Джефф продолжил: — Линда, не забывай, что мы планетологи. Поэтому, если нам дать шанс попасть в совсем новый мир, мы наплюём и на двухсполовинную силу тяжести, и на всё, что угодно. Справимся как-нибудь.
— И вы ещё зачем-то спрашиваете меня, какие они! Да в зеркало посмотрите. Такие же, как вы. Только вы привыкли считать себя чем-то особенным — Международный Институт Солнечной системы, передовой отряд человечества. А у них вся планета такая.
— Нет, мы всё же не такие. Они совсем без комплексов. Сама же говоришь, что если им нравится девушка, то они подходят и прямо говорят об этом. Словами через рот. А я вот второй месяц не могу это сказать...
Линда на секунду задумалась, затем внимательно посмотрела на залитые краской щёки Джеффа.
— Но сейчас-то сказал?
— Ну… — попытался ещё немного позаминаться тот, но всё же решился: — Давай считать, что сказал.
— Тогда я пошла плавать, — Линда встала с шезлонга. — А то ребята уже наигрались и вылезают.
Проходя мимо Джеффа, она мимоходом взъерошила ему волосы. И эта короткая ласка сказала им обоим больше, чем много-много сбивчивых объяснений.
Сделка века
Линда сидела в полутёмном каминном зале рядом с Джеффом. Вот так просто сидеть, смотреть на огонь, касаться руки рукой и ни о чём не говорить. Всё и так понятно.
В противоположном углу почти так же сидели Ким и Труди. У тех, правда, в руках были планшеты, и они что-то на них делали, каждый своё. Но тоже рядом, касаясь друг друга.
— Ой, — вдруг воскликнула на весь зал марсианка. — Это как понимать? Ким, взгляни…
Тот заглянул ей через плечо и пропел на мотив «Белой земли»:
— Пойду притащу сюда этого великого хакера, — прибавил Ким, исчезая в коридоре, ведущем к спортзалу. Через пару минут он вернулся обратно в сопровождении Мишеля Рандью, одетого в футболку и спортивные трусы.
— Вот, смотри! И как это называется?
— Протокол о намерениях это называется. А что ты хотел? Чтобы искин, написанный для стратегической игры, не попытался самостоятельно заключить сделку на фрахт космических кораблей?
Линду разобрало любопытство, и она подошла к молодёжной компании.
— Что у вас тут такое интересное?
— Да вот, понимаешь, в своё время я написал искусственный интеллект — аватара, чтобы он общался в земных чатах вместо Труди, которая на Марсе не могла сидеть в чатах из-за времени прохождения сигнала. Пока Труди возилась тут с малым куполом, она за ним не следила. А он взял да заключил с каким-то китайцем договор о поставке на Марс земных деликатесов, — сообщил Миранду.