Страница 70 из 177
Он не знал, как объяснить eй все, что мучило его, и промолчал.
— А я своего отца и не помню. Я вот такая маленькая была, когда он умер. С семи лет в детском доме росла. Маму еще немножко помню, а отца нет. И, кажется, если бы мне сейчас сказали: «Жив твой отец», — я бы к нему бегом бежала хоть тысячу километров!
Николай еще крепче и нежнее сжал ее руку. Никогда он не задумывался, есть ли у Ксаны родители и где она росла, всегда она представлялась ему существом из своего, но все же какого-то самого светлого и высокого мира. А сейчас почувствовалась простой, понятной...
Но в это время Ксана задумчиво сказала:
— А ведь он хороший человек, твой отец.
И Николай весь сжался, будто его ударили.
Вот это и мучило его больше всего. На заводе хорошо знали и уважали Пакулина-старшего, хорошо знали и уважали Лизу Баскакову. Все уже привыкли к тому, что они муж и жена, дружная пара, и не понимали, как обижен и оскорблен Николай за мать, за себя, за брата, потому что он-то помнил другую дружную пакулинскую семью, и эту семью разрушила Лиза. Когда мать и оба мальчика поступили на завод, их жалели, а Пакулина-старшего и Лизу осуждали, но постепенно все забылось, а теперь братья Пакулины уже подросли и вышли в люди... Как будто в том дело, что они больше не нуждаются! Как будто он, Николай, ждал от отца денег или хозяйственной заботы, а не того огромного, радостного и неиспытанного, что несет с собою отец для подрастающего сына!
А Ксана, как и многие другие, считала Лизу передовой женщиной и хорошей подругой для Петра Пакулина, поэтому склонна была думать, что первая жена была отсталой женщиной, и, значит, как это ни печально для братьев Пакулиных, разрыв был естествен. Откуда ей знать, что мать совсем не такая, что даже Гусаков становится при ней кротким, что даже вещи вокруг нее выглядят иными, лучшими? Этого не видел, не понимал отец. И, должно быть, этого не разглядела, не поняла Ксана в тот воскресный день, когда зашла к ним и познакомилась с его матерью.
Сам страдая от возникшего чувства отчужденности, Николай сказал, что ему пора домой — готовиться к докладу в молодежном общежитии. Ему хотелось, чтобы Ксана удержала его каким-нибудь сердечным словом, но Ксана охотно подхватила товарищеский тон, и вот она уже исчезла в темной глубине парадного, а Николай остался один в самом смятенном состоянии духа. Неужели два часа назад все было так хорошо?
11
Над цехом нависла беда, перед которою потускнели все прежние. Испытания регулирующего устройства показали, что этот важнейший аппарат — органы чувств и мозг турбины, ее чуткий и распорядительный хозяин — работает неустойчиво и неточно откликается на показания.
Откуда произошла беда — допущен ли просчет в конструкторском бюро, или ошибка незаметно вползла в рабочие чертежи, или же в самом цехе по недосмотру пропустили брак, — это еще предстояло установить. Конструкторы и производственники набросились на разобранный аппарат, на расчеты, на чертежи, уже не думая, кому отвечать и кому краснеть, — лишь бы обнаружить ошибку.
В эти дни во всем громадном цехе царила тревога. Невелик был круг людей, непосредственно связанных с работами по регулятору, каждый участок решал свои задачи, требующие полного напряжения сил. Обычно казалось, что участки живут достаточно разобщенно. Но вот возникла беда — и веяние беды затронуло всех.
А срок сдачи первой турбины приближался, и никогда еще не было так страшно неотвратимое движение времени, — час за часом съедали день, и еще день, и еще день, а ошибка по-прежнему не была найдена.
Никому не доверяя, Любимов сам руководил проверкой всего аппарата. Тут в полной мере сказались и его превосходное знание всех механизмов турбины, и солидный опыт, и понимание всех особенностей производства. Но аппарат во всех его деталях был сработан на совесть, и Любимов был очень горд, когда смог уверенно заявить:
— Вина не наша!
Круг поисков все суживался и наконец замкнулся на конструкторском бюро. Именно там, в самой конструкции узла регулирования, в теоретических предпосылках или технических расчетах — где-то, в чем-то, то ли в принципиальной схеме, то ли в одной из многочисленных деталей — была допущена маленькая или большая, но ошибка.
Пока Котельников со своими конструкторами докапывался до этой ошибки, Любимов напористо подтягивал отстающие узлы и детали, чувствуя невольное облегчение от естественной, не по вине цеха возникшей отсрочки сдаточного испытания турбины.
Наступил период, когда, по выражению производственников, механики «сваливаются с машины», а на первый план выступают сборщики и испытатели.
По-прежнему, приходя на работу, рабочие косились на разобранный регулятор и спрашивали: «Ну что, не нашли?» Но жизнь цеха шла своим чередом, со своими треволнениями и радостями.
Удивительным событием была перемена, происшедшая с Торжуевым: со дня своего выздоровления он неизменно перевыполнял норму — иногда на восемьдесят процентов, иногда и вдвое. А с Белянкиным рассорился насмерть, так, что всем стало ясно: именно старик был заводилой прежней, торгашеской политики «тузов».
Воробьев как-то сказал: позорит Белянкин старую гвардию.
На него набросились все цеховые ветераны.
— Да разве мы его когда считали своим? — кричал Гусаков. — Про него, если хочешь знать, в самом «Кратком курсе» есть специальные слова на сто семьдесят второй странице, — я, брат, красным карандашом отчеркнул и приписал: «Белянкин!» В первую империалистическую из дамских сапожников на завод подался, чтоб от фронта спастись! А как он в тысяча девятьсот шестнадцатом году держался? Ежели забастовка, юлит туда-сюда, перед начальством выслуживается, но и против рабочего люда не попрет: страшно. У него отродясь совести не было!
— А после революции? — подхватила Катя Смолкина. — Укатил в деревню и отсиделся аж до самого нэпа, а в нэп вернулся и вот тут, где нынче пустырь, в собственной халупе мастерскую открыл. Сама к нему бегала простые туфли обращать в лакированные. А потом почуял, что поворот в другую сторону, и на завод, социальное положение исправлять.
— Это точно, — подтверждали другие. — У него и Торжуев начинал сапожным подмастерьем, из деревни был выписан!
— А в эту войну? Смылся опять в деревню и кустарил там до самого Дня Победы! Другие оружие ковали, а он сандалетами на рынке торговал! Этот божий старичок себя не забудет!
Белянкин аккуратно вырабатывал свою норму, придирчиво проверял записи в расчетной книжке, чаще, чем раньше, вздыхал:
— Я бы рад помочь... да силы уже не те...
— Душа у него не та, — с сердцем говорил Ефим Кузьмич.
А Торжуев «гнал» выработку и заносчиво похвалялся:
— А ну-ка, пусть христосик за мной угонится!
Ерохину передали слова Торжуева, но он только усмехнулся:
— Что ж, со злости или из амбиции, а работает по-стахановски, это нам и требуется.
Теперь он не волновался из-за успехов Торжуева, а напряженно готовился к решающему состязанию. Заявление мастеру и начальнику цеха было уже сделано: беремся обработать цилиндр второй турбины за трое суток.
Торжуев узнал об этом и сказал Ерохину:
— Смотри, парень, запорешь, потом век не расквитаться будет.
— Не запорю, Семен Матвеевич, а только говорю вам: и вы начнете в трое суток справляться, если чужим опытом не побрезгуете.
— Мне опыта занимать не нужно, своего хватает.
Массивный угольник был уже доставлен из цеха металлоконструкций. Технологи подсчитали, какую дополнительную жесткость придаст цилиндру новое крепление, предложенное Карцевой, и благословили карусельщиков на обработку цилиндра двумя резцами.
А цилиндр путешествовал по цеху, и Ерохин с Лукичевым следили за ним нетерпеливыми взглядами: вот он лежит у слесарей, разъятый на две половины, слесари устанавливают в нем паровые коробки... вот вспыхивают зарницы электросварки — то приваривают коробки к цилиндру...