Страница 44 из 177
Все протестовало в нем против таких выводов.
Есть на заводе потенциальные, скрытые возможности «нагнать»? Да, конечно, есть. Опыт подсказывает: временное несоответствие преодолевается. Сложность задач подгоняет рост людей и организации. Их подкрепляет сила всей страны с ее теперешней могучей техникой, с ее наукой, все теснее сплетающейся с производством. Значит, надо только суметь теснее сплести их, надо только суметь оснастить производство всем необходимым и организовать его... Сумею я или нет?..
Телефонный звонок прервал его размышления.
— Григорий Петрович, пришло! — прокричал в трубку возбужденный голос Диденко. — Сейчас мне звонил дежурный из парткома, прилетел на завод, срочным пакетом пришло!..
— Здравствуй, Николай Гаврилович! — как можно спокойней сказал Немиров. — Я что-то не пойму, кто прилетел и что пришло.
— Добрый вечер! — с досадой сказал Диденко и уже спокойнее сообщил: — Пришло обращение. То самое.
И он начал читать, не дожидаясь согласия:
— «Директору завода Немирову, парторгу ЦК Диденко. ..»
— Ну, ну, — поторопил Немиров.
— «Дорогие товарищи! Вы знаете, что десятки новых первоклассных предприятий нашей растущей социалистической промышленности с нетерпением ждут электроэнергии строящейся Краснознаменской станции...»
— Так, — сказал Немиров. — Что просят?
— Не просят, Григорий Петрович, а вроде требуют — так звучит эта просьба.
Оба помолчали, понимая друг друга.
— Ну что ж, Николай Гаврилович, ночь наша, будем думать, пока голова не заболит?
— Голова теперь должна быть ясная, — уже совсем спокойно сказал Диденко.
— Давай встретимся, Николай Гаврилович, утречком, поразмыслим вместе: ты, я и Алексеев.
— Давай, Григорий Петрович. Ну, бувай здоров!
Опустив трубку на рычаг, Немиров так и не снял с нее руки и застыл возле телефона в позе растерянной и озабоченной, не вязавшейся с только что проявленной им уверенностью.
— Гриша, ты занят? — позвала его Клава.
Он устремился на ласковый голос. На мгновение его охватило детское желание уткнуться головой в ее колени, как в колени матери, хоть на минуту ни о чем не думать, ни за что не отвечать, никуда не торопиться...
Перед Клавой на столе все еще лежали отчеты и сводки.
— Знаешь, Гриша, — сказала она, повернув к нему оживленное лицо. — Я все яснее понимаю: наши планы — только черновики. Иногда удачные, иногда небрежные, но черновики. А чистовик пишут все. Понимаешь? Весь завод. И чистовик намного лучше, интереснее, больше!
— Ну, ну, — пробурчал Немиров. — Вот примем обязательство досрочно сдать Краснознаменке турбины, вызовем вас насчет отливок, тогда и привнесете в черновик... А я погляжу, как вы все и твой толстяк повертитесь.
— Что? Пришло? — вскрикнула Клава и озабоченно вскинула глаза на мужа, но увидела его всегдашнее выражение спокойной, чуть насмешливой уверенности. Тогда она подумала о своем заводе, о том, как трудно будет выполнить заказ турбинщиков досрочно и как будет неистовствовать Саганский. Она весело сказала:
— Что ж, повертимся! И толстяк повертится, ему не впервой.
Немиров с ревнивым любопытством заглянул в итоговые цифры ее отчета.
— Сто девять процентов! Ого!.. — И с обидой в голосе: — Вот ты говоришь: мысли, воля, чистовики! А я эту политику Саганского насквозь вижу! Прибедняется, плачет, дает заниженный план, а потом — перевыполнение! Премиальный «зис»!
— Ничего подобного! — крикнула Клава с возмущением. — На этот год мы сами выдвинули встречные цифры, намного превышающие... Если бы ты знал наших людей, ты никогда не посмел бы так говорить!
Она стала собирать и запихивать в портфель бумаги. Снова настойчиво зазвонил телефон.
— Здравствуйте, Григорий Петрович. Отдыхаете? — спросил секретарь райкома Раскатов.
— Отдыхаю, Сергей Александрович, — со скрытым раздражением ответил Немиров, соображая, какая неприятность сейчас на него свалится. Не будет же Раскатов звонить по пустякам в воскресный вечер!
— «Ленправду» сегодня читали?
— Нет еще.
— Она у вас под рукой? Посмотрите третью полосу.
Сердце у Немирова екнуло. Держа телефонную трубку, он левой рукой развернул газету и напряженно-ищущим взглядом пробежал по заголовкам на третьей странице. «Забвение партийно-политической работы»... нет, не о нас, о пищевой фабрике. «Новые люди — старые нормы»... тоже не о нас. «Передовой стахановский цех»... нет, не о нас, не то... Хотя, постой-ка, знакомое имя... Так, так... На «Советском станкостроителе»... Горелов? Вот и фотография. Понятно!
Горелов был тот самый начальник турбинного цеха, которого Григорий Петрович, вопреки мнению Диденко и Раскатова, снял с работы, заменив Любимовым. Горелов оскорбился и подал заявление об уходе с завода, где проработал много лет. Раздраженный поднявшимися вокруг него спорами, Немиров отпустил его без сожалений. А тот — поди же знай! — развернулся на «Советском станкостроителе» и превратил свой цех в стахановский. И вот эти сегодняшние фрезерные станки, сданные нам досрочно... неужели они собирались в том самом цехе? И Горелов, сдавая их, думал, что турбинщики примут их и вспомнят о нем. Да, Горелов...
— Узнали? — коротко осведомился Раскатов.
— Узнал, Сергей Александрович. Если вы имеете в виду Горелова.
— Я имею в виду именно Горелова, — подтвердил Раскатов. — Способного инженера-новатора, выросшего на заводе. И мы его потеряли! Не только вы, но и мы все... Отчего? Оттого, что не простили ему ошибки, не помогли ему выправиться, не разглядели, как подойти к человеку!
— Оставить его в турбинном? — воскликнул Немиров. — Да это значило бы поощрять расхлябанность, старые взгляды, старые дурные привычки! Если бы я не подтянул людей...
— Кто говорит, что не надо было подтягивать! Для пользы дела можно и снимать людей, и понижать в должности, но разве это основной метод партийного воспитания работников? Разве этим пробуждают в человеке еще не раскрывшиеся силы?
— А может быть, я и научил его, этого Горелова? — перебил Немиров. — Получил урок — вот и старается.
— Учить-то учили, — сказал Раскатов, — а для завода потеряли... Кто знает, если б подошли к нему по-хозяйски, нашли ему работу по способностям... может, эта статья была бы написана про ваш завод? А то про вас что-то давно не пишут.
Немиров промолчал.
Некоторое время молчал и Раскатов, потом спросил мягче:
— Ну как, обращение получили?
Они поговорили о полученном обращении строителей. Раскатов обещал помочь всем, чем только сможет.
— А как думаете, Любимов... вытянет? — осторожно спросил он.
— Почему же нет? — откликнулся Немиров. — Поможем, так вытянет. Помогать любому нужно.
Они дружески распрощались:
— Желаю вам успеха, Григорий Петрович!
— Спасибо, Сергей Александрович!
И тогда Григорий Петрович зашагал по кабинету так быстро, будто спешил измерить его шагами по всем направлениям.
Новая мысль бередила душу, как заноза: о нас давно не пишут... обо мне давно не пишут... Да, да, да! Уже давно имя завода не появляется ни в сводках, ни в статьях. Ругать в печати такой славный завод никому не хочется, верят — выправится. Но и хвалить не за что, вот и молчат. А заводской народ, просматривая газеты, говорит с горечью: «Нас будто и на свете нет». Уральцы, наверно, удивляются: «Что ж это Немиров заглох? У нас гремел на всю страну, а там, видимо, не справился?..» И так будет, пока он не вырвется снова вперед, хотя бы с первой турбиной...
Он сам себя останавливал: спокойнее, товарищ Немиров, спокойнее! Ты поддаешься самолюбию. Раздраженное самолюбие — плохой советчик. Что, собственно, произошло? Ты действовал круто, потому что без этого не повернуть было завод к новым задачам. А с Гореловым, видимо, «перекрутил». Не ошибается тот, кто ничего не делает. Признаю, ошибся. И все-таки дело не в этом. Дело в первой турбине. Будет победа — и никто не вспомнит старой ошибки. Нужна победа. Не мне — заводу. Моя слава — слава завода. Для себя я, что ли, стараюсь? Нужна победа.