Страница 37 из 177
Когда он попал подростком в Ленинград, на завод, он стал слесарем высокой квалификации в самый короткий срок, какой понадобился для получения необходимых знаний и навыков. Достигнув мастерства, он начал вкладывать в него собственную мысль. Все делали и делают так — это хорошо; а если сделать лучше и быстрее, скажем, вот этак или еще по-другому? Он внес десятки усовершенствований в работу инструментальщиков и все присматривался ко всякой новой работе: нельзя ли иначе, проще, быстрей? В вечернем техникуме он учился в общем отлично, но на контрольных работах по математике часто хватал тройки, потому что ему было неинтересно решать задачу общепринятым способом, он пытался решить ее как-нибудь иначе и в итоге запаздывал.
Девушки уважали его, советовались с ним и побаивались его. Он был очень серьезным юношей, Саша Воловик! Много читал, по утрам делал гимнастику и обливался холодной водой, жил по расписанию, составленному так, чтоб ни одна минута не пропадала зря. Отдых он позволял себе только летом, ради плаванья и гребли. Случалось, какая-нибудь девушка на короткий срок привлекала его внимание, но он быстро разочаровывался: ломается, нет серьезных интересов, не о чем говорить с ней. Позднее он думал: «Это потому, что где-то близко жила Ася, я знал, что встречу Асю».
Он заметил Асю задолго до того, как познакомился с нею. Выходя из дому по утрам, он почти каждый день встречал ее. Она быстро-быстро шла ему навстречу, — наверно, всегда выскакивала из дому в последнюю минуту. Иногда она улыбалась чему-то и слегка подпрыгивала на ходу, как школьница, но чаще всего он видел ее озабоченной, с плотно сомкнутыми губами. Зимой она ходила в капоре, как девочка, летом не носила никаких шляп, и ее легкие, светлые волосы взбивал и спутывал ветер, золотило солнце, обрызгивал случайный дождь. В дождливую погоду она надевала черный плащ с капюшоном, из которого выглядывала, как птенец из гнезда. Саша знал ее походку, ее настроения, знал все ее одежки — их было не много. Не знал он только, кто она и где живет.
Была поздняя весна с грозами и предгрозовой духотой по вечерам. У Саши шли экзамены. Однажды около полуночи, когда строчки стали сливаться перед его глазами, Саша отложил учебник и лег грудью на подоконник, стараясь поймать хоть слабое дуновение в неподвижном воздухе. Небо было затянуто серым туманом, в темноте переулка неясно белел киоск на углу и ролики подвешенных антенн.
И вдруг в тишине ночи прозвучал негромкий, но звонкий и жалобный голос:
— А я тебе говорю: пойдем домой! Пойдем домой!
Глухой бас прорычал в ответ:
— Оставь меня. Ну?!
— Нет, не оставлю! — мелодично и твердо сказал женский голос.
Свесив голову, Саша разглядел грузную, покачивающуюся фигуру мужчины и тоненький женский силуэт с рассыпающейся копной светлых волос... Она?!.
Мужской заплетающийся голос упрямо повторял:
— Не пойду. Сказал — не пойду. И не приставай!
Мужчина оттолкнул спутницу и зашагал прочь, ступая очень прямо и четко, как ступают только пьяные в припадке решимости. Женские каблучки отчетливо простучали по панели. Она догнала его и взмолилась со слезами в голосе:
— Папа! Ну, папа! Я же не могу тебя оставить!
Должно быть, он сильно толкнул ее, потому что она вскрикнула.
Саша сорвался с места и в беспамятстве гнева сбежал по лестнице. Пьяный уже не пытался уйти, его шатало и тянуло вниз, дочь изо всех сил удерживала его.
— Оставьте, — сказала Саша и рванул пьяного к себе. — Куда вести его?
Пьяный пробовал упираться, но Саша с таким бешенством тряхнул его, что тот подчинился и пошел, что-то бормоча и тяжело наваливаясь на Сашу плечом. Девушка шла немного впереди, показывая дорогу.
— Сюда, — сказала она, входя во двор. Это было первое слово, которое она произнесла.
Они вместе втащили пьяного по лестнице на третий этаж. Девушка открыла дверь своим ключом. Ее отец повалился на диван и заснул, прежде чем она успела снять с него сапоги и подложить ему под голову подушку. Саша помогал ей, не решаясь взглянуть на нее.
— Часто он у вас так?
— Часто.
Он топтался на месте, не зная, чем еще помочь и что сказать. И девушка молчала, быстро и громко дыша, склонив голову так, что Саша видел только ее спадающие на лоб волосы.
— Так я пойду, — сказал он.
— Спасибо вам, такое спасибо, — чуть слышно сказала девушка и, пугливо проскользнув мимо него, пошла открыть ему дверь. Взявшись за дверной замок, она вдруг привалилась всем телом к двери и отчаянно заплакала.
Совершенно растерявшись, Саша пробовал утешить ее, но она мотала головой и сквозь слезы бормотала:
— Так стыдно, боже мой, так стыдно...
Он обнял ее за плечи и оторвал от двери, а она неожиданно склонила светлую, растрепанную голову к нему на грудь и разрыдалась еще пуще.
Саша не знал, сколько времени они простояли так, пока она опомнилась и поняла, что рядом с нею чужой, незнакомый человек. Она отшатнулась и с испугом взглянула на него, и он впервые увидел совсем близко ее милое, распухшее от слез лицо.
— Уходите, пожалуйста, уходите, — сказала она и открыла дверь.
Он послушно вышел, споткнувшись на пороге. Как во сне вышел на улицу. Ночь, улица, небо в зарницах дальней грозы — все было не такое, как всегда. Издалека, как будто из другого мира, пришло и исчезло воспоминание о том, что завтра — экзамен.
Может быть, ему и удалось бы овладеть собой и засадить себя за учебник, если бы он не сообразил, что выскочил из дому, как был, в одной майке, а ключ от квартиры — в кармане пиджака. Саша махнул рукой и решительно прошел мимо своего дома.
Что это была за ночь!
Порыв ветра швырнул пылью ему в лицо. Ветер будто подметал улицу, гоня по асфальту сухой мусор. Синяя молния прорезала мглу, на миг осветив тяжелые края наплывающей тучи, и вслед за тем раскатистый удар грома всколыхнул застоявшуюся духоту. Пахнуло влагой.
Саша бродил по улицам и переулкам и любовался молниями, которые будто вспарывали надвинувшуюся на город тучу. Он думал о природе этого физического явления, о гигантском скоплении электричества в атмосфере и о том, что разряды этой энергии создают изумительное по мощи и красоте зрелище. Он не хотел мириться с тем, что столько энергии пропадает впустую, и пытался придумать, как бы ее использовать... И все же он очутился возле чужого дома, откуда недавно вышел, и отметил его номер, как нечто самое важное, что надо запомнить.
Ливень хлынул разом, теплый и сильный. Жмурясь, как под душем, Саша поймал ртом свежую влагу, вошел во двор, взбежал по лестнице на третий этаж; напрягая зрение, разобрал номер квартиры. Спускаясь, он повторял: «Дом семь, квартира восемь. Дом семь, квартира восемь».
— Я люблю ее, — сказал он себе и понял, что все время помнил об этой девушке и что уйти от всего этого уже нельзя.
Мокрый, возбужденный, он до утра бродил под дождем, а потом — в сырости и холоде занимавшегося утра. Вспоминал светящуюся во мгле копну спутанных волос и бледное, распухшее от слез девичье лицо. Вспоминал, как она плакала, доверчиво припав к его груди, и какие у нее были узенькие, теплые — беззащитные плечи.
На следующий день он все-таки вытянул экзамен на четверку и оттуда, сжигаемый жаром — ему казалось, жаром волнения, хотя это был жар начинающейся ангины, — он пришел в дом № 7, позвонил у знакомой двери и увидел Асю. Если бы ему открыл кто-либо другой, он даже не знал бы, как спросить ее. Но это была она, и она не сразу узнала его. В домашнем платье и сандалиях она выглядела совсем девочкой. Светлые волосы были заплетены в тугую короткую косу.
Узнав вошедшего, она густо покраснела и вытянула перед собою руку с поднятой ладонью, как бы отбрасывая его обратно, в дурную ночь, которую хотелось забыть.
— Не бойтесь меня, — сказал Саша, входя и мягко опуская ее руку. — Я должен вам помочь. Вы сами не сумеете...
— Тут, наверно, никто не поможет, — ответила она, как взрослый, отчаявшийся человек, но все же ввела его в комнату, где ночью они укладывали ее отца. Сейчас отца не было. Комната носила следы недавнего семейного уюта и быстрого, бестолкового разорения.