Страница 35 из 177
Тут бы молодым людям поболтать с нею, поухаживать, а они будто воды в рот набрали. Ефим Кузьмич, ухмыляясь в усы, заговорил сам, и, конечно, о заводских делах, а Иван Иванович презрительно махнул рукой:
— Эх, Грунечка, мне бы лет двадцать скинуть, я бы знал, о чем говорить.
Груня повела плечами, предложила:
— Давайте в шахматы сыграем, Иван Иванович.
— Да вы разве играете?
— А конечно! Здесь разговор деловой, пойдемте в ту комнату.
Воробьев даже в лице переменился, раздосадованный ее невниманием. А Воловик, кажется, только того и ждал — он придвинулся поближе к Клементьеву, и на лениво-добродушном лице его появилось выражение энергии и упрямства.
— Я вчера вечером был в парткоме у Диденко, — сообщил он, сразу переходя к сути дела. — И оставил письменное заявление. Пусть разберутся. Вчера мне новость преподнесли — выдвигают мастером. Только бы, значит, в турбинный не отпускать! А какой из меня мастер?
— Ишь ведь... ловко придумали!
— Не будет этого, — спокойно сказал Воловик. — Мы зашли предупредить вас — не сдавайте позиций, если Диденко спросит. В турбинный я перейду. Это нужно — значит, должно быть сделано.
Слово «должно» прозвучало у него со всею силой. Он был не из уступчивых, этот парень!
— А пока суд да дело, мне нужна ваша помощь, — продолжал он, считая первый вопрос ясным. — Я уже работаю, но мне нужна помощь. Нужен приказ начальника цеха, чтобы мне предоставили материал и станки. Чтоб мои заказы выполнялись не из милости, а то пустяковину обточить — и то пороги обиваешь! И потом Женю Никитина — в помощники. Человек он способный, мне он подспорье, а ему польза.
— Целая программа, — заключил Клементьев и вздохнул. Дела, требующие согласований и споров с разными начальниками, тяготили его. Случай с изобретателем Воловиком был как раз таким тягостным случаем, когда нужно было вступить в конфликт с другим цехом, спорить и ругаться с отделом кадров завода, с технологами, с начальником своего цеха... Любимов еще вчера сказал Ефиму Кузьмичу: «Конечно, я не прочь заполучить такого стахановца, как Воловик, но расшумелись вокруг его «изобретения» зря. Где оно? В мечтах. И пошел он не по тому пути. Снятие навалов! Нужно искать возможностей уничтожить эти самые навалы, избежать их с самого начала, вот куда мы устремляем рационализаторскую мысль!» Ефим Кузьмич ответил ему вопросом: «А если избежать их не сумеем? Ведь режет нас эта «досадная» работа, все сроки режет». Любимов только усмехнулся: «А где гарантия, что Воловик придумает?»
Припомнив эти слова, Ефим Кузьмич сам усомнился в удаче Воловика — и точно, никто его проекта не видел, нет еще готового проекта, а сколько требований у парня! Ведущему конструктору впору...
— Слушай, Александр... Васильевич, верно? Так вот, Александр Васильевич, требовать ты требуй, раз правоту чувствуешь. Но скажи ты мне по совести: есть у тебя уверенность? Выйдет у тебя? Или это еще мечты?
— Должно выйти, — без запинки ответил Воловик, и опять слово «должно» прозвучало со всею силой. — А мечта ли? Не знаю, Ефим Кузьмич. Может, и мечта, да реальная. Мне так кажется, что готовая вещь проста, а путь к ней сложен, и начинается все с фантазии. Вот вы смотрите.
Руки его оторвались от стола и так точно передали профессиональное движение, что Ефим Кузьмич увидел и напильник в правой руке, и узкие зазоры между рядами острых лопаток, и напряжение левой руки, ищущей опоры для всего тела, пригнувшегося к рядам лопаток, пока правая рука на весу изгибается между рядами и осторожно, стараясь сплющиться и уберечься от острых, колючих ребрышек, спиливает еле заметные наросты металла.
Правая рука продолжала равномерно двигаться, без конца повторяя одно и то же заученное движение пальцев, кисти и локтя, и вдруг Клементьев ясно уловил ритм и механику этого повторяющегося движения, и сквозь них проступил замысел изобретателя — нет, еще не решение, а именно первоначальный замысел, подсказанный работой умелой человеческой руки точно так же, как когда-то полет птицы подсказал идею самолета.
Воловик заметил, что отправная точка его фантазии понята. Он поискал по карманам карандаш и блокнот, уверенно начертил несколько беглых схем.
— Вот так, — приговаривал он. — Или так... Или вот этак... Понимаете? Все дело в том, чтобы суппорт легко разворачивался под углом, легко менял направление... — Он захлопнул блокнот и сунул его в карман. — Сейчае пробуем. Делаем. Женя мне помогает, вот он помогает, — Воловик кивнул на Воробьева, — Алексей Алексеевич Полозов помогает. Да ведь сколько можно партизанить? Все между прочим, просьбами да уговорами, заготовки тащишь где придется… да и вечерами приходится работать.
— Вечерами — это не беда, если сердцем прирос, — строго сказал Ефим Кузьмич.
У Воловика вдруг дрогнули губы.
— Не могу я больше... вечерами. — еле слышно сказал он.
— Вот тебе раз! — удивился Ефим Кузьмич. — Такой молодой — и вдруг «не могу». Устал, что ли? Для своего-то замысла люди ночей не спят.
Воловик поморщился, хотел что-то сказать, да раздумал.
— В общем, помогайте, — закончил он разговор. — Пока нужно, могу и буду терпеть, дела не брошу. Но вы поднажмите.
— Поверил в тебя — значит, повоюем.
Воробьев первым поднялся с места и, несмотря на уговоры Ефима Кузьмича, заторопил своего друга: пора идти! Он так и не притронулся к стакану чая, налитому хозяином. Увидав этот чай, сиротливо стынущий на столе, Ефим Кузьмич с запозданием отметил, что Яков и в разговоре не участвовал, а сидел понурясь, погруженный в свои думы.
— Ты что, Яша, невесел? — заботливо спросил Ефим Кузьмич.
— Нет, что вы, — встрепенувшись, ответил Воробьев и натянуто улыбнулся. — С чего мне быть невеселым?
Услыхав, что гости уходят, Груня вскочила и догнала их в прихожей:
— Уже уходите?
От ее недоброжелательной холодности не осталось и следа.
— Поможет вам папа, да? — ласково спросила она у Воловика. — Я не думала, что вы так скоро уйдете, — Сказала она Воробьеву. — Мы с Иваном Ивановичем развоевались и даже не заметили, как время пролетело.
— Ну, и чья берет? — заинтересовался Воробьев и шагнул обратно в комнату, как бы для того, чтобы оценить положение на шахматном поле. Оглянувшись на старика, продолжавшего разговор с Воловиком, он быстро спросил вполголоса: — Когда же?
Груня громко ответила:
— Я думаю, выигрыш мне обеспечен.
И шепотом:
— Завтра в девять.
— Иван Иванович — противник серьезный. — и тоже шепотом: — Опять обманешь?
Она объяснила взволнованно:
— Он дома был… не могла я... потом расскажу...
— Ты сегодня так приняла меня...
— Я же тебе велела — не ходи сюда!
— Груня... ты меня долго мучить будешь?..
— Я — тебя? — вскрикнула Груня и тотчас шепнула: — Молчи! — Громко, с неестественным оживлением заговорила о шахматах, не договорила и пошла с Воробьевым в прихожую — навстречу настороженному взгляду Ефима Кузьмича.
Захлопнув за гостями дверь, она сказала недовольно:
— В воскресенье и то с делами прибегают. Неужто на заводе мало видитесь? Пришли, ссору затеяли...
А молодые люди вышли на улицу, уже опустевшую, темную и схваченную ночным морозцем.
— Пройдемся?
— Пройдемся.
Они направились не в город, а за город, пустырями, заваленными нетронутым снегом.
— Домой пора, — пробормотал Воловик, продолжая шагать в сторону от города. Расправил грудь и несколько раз глубоко вздохнул, словно хотел надолго надышаться морозной, удивительной свежестью.
— Как думаешь, осилит старик?
— Осилит, если подталкивать, — сказал Воробьев неохотно: он был во власти только что пережитого волнения, и разговаривать ему не хотелось.
Но Саша Воловик продолжал:
— Староват он для такой беспокойной работы.
— Зато человек стоящий. Справедливый.
— Справедливости одной мало. Тут напористость нужна.
— А мы на что?