Страница 33 из 177
Он вдруг весь обмер от мысли, что и у него могла бы быть своя, настоящая дочка, что у него где-то есть дочка — а кто скажет, кто она и где находится, и как ее жизнь сложилась? Старше она Вали? Или моложе? Нет, должно быть, постарше. Когда это было? Как в тумане все… Женское, закапанное слезами письмо, торопливо написанные корявые строчки, набегающие одна на другую: «Ванюшенька, милый ты мой, возьми меня от нелюбого, постылого, изведет он меня… ведь твоя она доченька, и славная такая, вся в тебя...» Где она теперь, та женщина? Куда девалась? Жива ли? Кто знает! Ох, давно все это было. Давно.
Толкнув нескольких прохожих и огрызнувшись на замечания, Иван Иванович решительно зашагал к самой окраине района, к маленькому деревянному дому, чудом сохранившемуся в блокаду от разборки на дрова: рядом с домиком стояла зенитная батарея, охранявшая завод, и Ефим Кузьмич делил свое жилье с зенитчиками. Все пять окон домика сейчас приветливо сияли, отбрасывая на пустырь длинные полосы света, и можно было разглядеть сквозь кружевную занавеску, что старый Ефим сидит у стола и возле его щеки качается белый хохолок, завязанный большим бантом, — ну конечно, дедушка балует внучку, нет у него другого дела! Стареет Ефим...
Иван Иванович распахнул дверь домика, не замыкавшуюся до ночи, затопал и зашаркал в прихожей:
— Принимай гостей, дед, удалец-молодец пришел! И, не ожидая приглашения, ввалился в комнату.
— Тсс! — зашипел на него Ефим Кузьмич и замахал руками.
Иван Иванович удивленно застыл на пороге, но тут его взгляд набрел на полуоткрытую дверь смежной комнаты: там за столом, положив оголенные до локтя полные руки на брошенное шитье и опустив на них красивую голову, безмятежно и сладко спала Груня. Тень от ресниц падала на ее разалевшуюся щеку.
Иван Иванович крякнул, сказал громким, задорным шепотом:
— Эх, был бы я женщиной, пошел бы к тебе в невестки. То-то житье! Или во внучки — и того лучше!
— Такую невестку, как ты, самому черту не пожелаешь, — заметил Ефим Кузьмич и подтянул к столу плетеное садовое кресло: — Садись, вояка, сыграем.
Он начал осторожно выкладывать из коробки шахматы. Ладья выкатилась у него из-под руки и со стуком упала на пол. Вздохнув, Ефим Куэьмич спустил с колен Галочку, чтобы она разыскала ладью, и виновато объяснил:
— Умаялась Груня. Вечер стирала, утром всю квартиру вымыла, отстряпалась, пообедали... да вот, видишь, сморило ее...
— Ладно уж, не оправдывайся. Выбирай! — и Иван Иванович протянул здоровенные, жилистые кулаки с зажатыми в них пешками.
Клементьеву выпало играть черными, Гусаков удовлетворенно хмыкнул:
— Ну, теперь держись!
И, только поспев расставить фигуры, стремительно двинул вперед королевскую пешку. Ефим Кузьмич, пораздумав, ответил тем же, Иван Иванович немедленно метнул вперед слона.
— До смерти напугал, — насмешливо сказал Ефим Кузьмич и спокойно двинул на одну клетку вторую пешку.
Галочка безнадежно вздохнула, поняв, что вечер потерян, взяла кубики, высыпала их на стол рядом с дедом и, не начиная строить, поглядела на стариков. У обоих седые усы, но у дедушки они пышные, мягкие, а у дяди Вани тощие, обвислые и какие-то слипшиеся, как будто он их купает в супе. У дедушки вся голова выбрита, а посредине кожа мягкая, блестящая, и лампочка отражается в ней — зайчиков пускать можно, если бы он согласился повертеть головой. А у дяди Вани седые спутанные волосы, слишком отросшие за ушами и на затылке, воротничок мятый, галстук съехал на сторону, пиджак закапан и весь он какой-то запущенный. Мама говорит: беспризорный старикан. А дедушка весь чистенький, аккуратный. Призорный? Что такое при-зорный? И почему дедушка любит дядю Ваню? Придет, ворчит, ругает кого-нибудь или что-нибудь, да вот в шахматы играют целыми вечерами... А Галю норовит ущипнуть за щеку или подергать бантик; о чем разговаривать, не понимает, только спрашивает всегда одно и то же: «Как дела, коза?» Отвечать незачем, ему неинтересно. А дедушка все-таки очень любит дядю Ваню, это видно. И называет его за глаза «гусак». И мама почему-то любит «гусака». Вот скука-то... Пойти бы на улицу, да дедушка не разрешает — похолодало, мол, к ночи... Скучно же до чего со взрослыми!
Горестно вздохнув — вдруг дедушка поймет и пожалеет? — Галочка начала строить виадук, пуская в дело и «съеденные» шахматные фигуры.
— Ходи, ходи, пока есть чем ходить, — поторапливал Иван Иванович.
— Торопишься к своей погибели, — укорял Ефим Кузьмич, обдумывая каждый ход и сквозь прищуренные ресницы любовно поглядывая на старого друга.
Уже больше сорока лет они были на «ты», когда-то вместе ловили голубей под крышей того самого цеха, где работали и теперь, только в те давние времена турбин еще не выпускали, а мальчишки годами прислуживали мастеру, пока наконец добивались настоящей работы. Бывшие Фимка и Ванька вместе учились мастерству, вместе мужали, а затем и старились.
С годами, подчиняясь общему тону, они стали звать друг друга по имени-отчеству и только в минуты задушевных бесед с глазу на глаз называли друг друга по-старому Ефимом и Ваней. Но задушевные беседы завязывались между ними редко, за сорок лет все было переговорено.
Разыгрывая начало партии, оба помалкивали. Потом Гусакову надоело молчать и надоело шептаться, он то напевал, то пытался рассказать анекдот, то корчил для Галочки страшные рожи, так что девочка покатывалась со смеху. Затем у него начали падать фигуры.
— Тише ты, бегемот, — одергивал его Ефим Кузьмич.
— Э, милый, молодой сон крепок, хоть из пушек пали! — И покосившись на приоткрытую дверь, игриво спросил: — Замуж еще не собирается?
Ефим Кузьмич гневно повел бровями, поцеловал внучку и сказал ей:
— Может, и впрямь пойдешь во двор, побегаешь перед сном?
Галочка рванулась в прихожую, боясь, что дед раздумает.
— Галошки надень и шарфик на шею, — громким шепотом напомнил дедушка.
От этого шепота и от хлопка выходной двери Груня проснулась, зевнула, потянулась всем телом и, вдруг поняв, что заснула в неурочный час, за работой, а в доме гость, испуганно вскочила.
— Ой, что это я! И хоть бы вы окликнули, папа! Она вышла в общую комнату — большая, красивая, со здоровым румянцем на крепких щеках, с блестящими, чуть заспанными глазами. Приветливо пожала руку Ивану Ивановичу, мимоходом поправила ему галстук, снова украдкою, но сладко зевнула.
— Сейчас я вас чаем напою, игроки, — сказала она и, поглядев на часы, ахнула: — Скоро десять, а Галочка еще гуляет! Галошки она надела?
— Надела... Собирай на стол, а там и позовешь, пусть подышит перед сном, — с показной строгостью распорядился Ефим Кузьмич.
Старики продолжали играть, с удовольствием поглядывая на быстрые и ловкие движения молодой хозяйки, которая делала все с такой безукоризненной точностью, что в ее руках и чашка не звякнет, и сахар колется, не разлетаясь по сторонам, и хлеб не крошится, а отпадает от буханки ровными тонкими ломтями.
Иван Иванович, наблюдая за нею, думал о том, что вот не встретилась ему в молодости такая женщина, ладная и приветливая. Может, и были такие, да ни одна не сумела увести его от холостяцкой беспорядочной жизни. А ведь хорошо, когда дома вместо паутины в углах да бутылок под столом порядок и уют, как у Антонины Сергеевны или вот здесь... Заболеешь — воды подать некому. Эх, не вернешь того времени, когда заглядывались на него красавицы вроде Груни, страдали из-за него да старались женить. И почему ему выдался такой характер, что ни к кому не привязался сердцем?.. Да и привязался бы — кто стал бы столько лет маяться с его характером? А жаль... Впрочем, может, и жалеть не надо. Кто их знает, женщин! Женишься — кажется ангелом, а потом обернется старой каргой, так что и тебя пересилит: того не смей, туда не ходи, покажи расчетную книжку, опять напился, ирод... И не посмеешь, и не пойдешь, и карманы вывернешь, и выпить — без радости выпьешь.
А Ефим Кузьмич думал о том, что хорошо у них сладилась жизнь и ничего бы ему другого не нужно, только бы все продолжалось как есть. Да не выходит в жизни так, как хочется! Когда женился перед войною Кирилл, счастье вошло в дом, осиротевший со смертью старухи. А тут война, фронт... Траурное извещение... Три месяца убивалась Груня, по ночам рыдала так, что собственное горе казалось Ефиму Кузьмичу слабым перед отчаянием этой молодой души. Все заботы о Галочке, о доме пали на плечи Ефима Кузьмича. Он не роптал, не терялся, все делал, как заправская хозяйка и нянька, всю томительную отцовскую нежность перенес на Груню и на Галочку. Оправившись немного и замкнув горе в себе, Груня поступила на завод, на место Кирилла. В цехе ее любили и уважали. Мало кто помнил Кирилла Клементьева, но и новые рабочие, пришедшие в цех после войны, быстро узнавали историю Груни. И хотя Груня была красива и молода, никто не решался ухаживать за нею, и никогда не касались ее имени ни легкомысленные шутки, ни сплетни. Самое присутствие Груни в цехе поддерживало память о Кирилле. И за это старый Клементьев еще нежнее полюбил невестку.