Страница 9 из 96
Липатов напряженно ждал хоть словечка об Аннушке, но Кузьминишна уже сложила письмо: видно, нет ни словечка.
— Если в эту субботу, должны б уже быть, — сказал Кузьма Иванович и поглядел сквозь листву на улицу. Тихо на улице, тут и там мелькают огоньки, из садочков доносятся негромкие голоса — чаевничают люди, отдыхают.
— На машине — значит, близко, — вслух подумал Липатов.
И вдруг странно-хриплый неистовый гудок возник вдали, и на темную листву сада лег качающийся свет автомобильных фар.
Машина, остановившаяся возле калитки, была странным сооружением: высоко посаженный кузов на разномастных колесах, обтянутый зеленым брезентом верх с перекошенными оконцами. Неистовый гудок исходил из диковинной трубки, похожей на маленькую граммофонную трубу.
Передняя дверца посопротивлялась и с дребезжанием вывалилась наружу, выпуская ширококостного бритоголового человека того неопределенного возраста, когда можно дать и сорок лет, и шестьдесят. С удовольствием расправляя спину и затекшие ноги, он окинул взглядом встречающих, ища одно, самое нужное лицо, и, найдя, протянул обе руки:
— Кузьмич! Дорогой! Экой ты стал! Патриарх, а?
Они обнялись и трижды поцеловались.
— Да где ж твои кудри, Матвей Денисович?
— Сыну напрокат отдал, Кузьмич, без них прохладней.
Водитель машины, пригнувшись к раскрытой дверце, не без насмешливости наблюдал и встречу старых приятелей, и столпившихся у машины людей. Приметив два девичьих лица, он вынул гребенку, расчесал вьющиеся кудри, забросил их назад, открывая высокий лоб с густыми бровями вразлет, и только тогда, посмеиваясь, откинул переднее сиденье, чтобы выпустить тех, кто сидел сзади. Видно, это было не просто. Какая-то суета произошла под брезентом, прежде чем из машины высунулась, нащупывая ступеньку, нога в маленьком сапожке.
— Аннушка! — сдавленным голосом выкрикнул Липатов и бросился вытаскивать из машины тоненькую женщину в старой, видавшей виды курточке, в голубом вылинявшем берете, из-под которого торчали короткие светлые волоски.
— Вот и приехала! — сказала Аннушка, высвобождая из машины вторую ногу. — Да, видно, зря! Заезжаю домой, а дом на замке! Соседи говорят — до ночи не бывает. Я еще проверю, где ты гуляешь до ночи!
Липатов блаженно усмехнулся — все, слава богу, как всегда! Приехала — и оказывается, это он неизвестно где и с кем мотается, а она — заботливая жена!
— Меня-то выпустите или нет? — раздался из-за ее спины веселый голос.
— Никитка!
Материнские руки обхватили его, потянули к себе, прижали, огладили и замерли на его шее. Растроганный Никита припал чубастой головой к ее щеке, уже мокрой от слез.
— Мамо… да ну, мамо… — бормотал он, всем существом откликаясь на ее родное, всепрощающее тепло.
— Ну, здравствуй, сын!
Это был отец — его сдержанный голос, его зоркие глаза, засматривающие прямо в душу — какова-то она, душа?
Мать отвела руки, отступила. Сын подошел к отцу, обнял, поцеловал в колючую щеку и почувствовал, как ответно дрогнул отец. А тут подскочила сестра, потянулись навстречу дружеские руки… Все тут, все в сборе, в, что бы там ни было, все рады… Ох, хорошо вернуться домой!
— Надолго ли?
— До понедельника, на рассвете выедем.
В короткую минуту тишины ворвался восторженный возглас Кузьки:
— Вот это механика!
С первой минуты его внимание приковала невиданная машина, на которой гости приехали и еще собирались уехать обратно.
— Ох-хо-хо! Вот и ценитель нашелся! — захохотал бритоголовый. — В эту диковину, братишка, вложено смекалки побольше, чем в Эйфелеву башню. А называется она «рыдван моей бабушки». Ее конструктор скромничает, но мы его сейчас обнародуем. А ну, Игорь, вылезай! Прошу любить и жаловать — мой сын.
Игорь и не думал скромничать. Вольно развалившись на сиденье, он от нечего делать выбирал, которое из двух девичьих лиц милее. Когда отец позвал его, девушки устремили на него любопытные взгляды; под этими взглядами было особенно приятно показать свое сооружение и лениво-небрежно, будто он всю жизнь собирал машины, рассказать, что из чего сделано.
Неказистый вид машины не только не смущал Игоря, а усиливал его гордость. Из хороших частей и материалов любой дурак сделает, а вот из всякой рухляди — тут нужны и голова, и руки. Девушки, кажется, глядели на него самого, а не на машину. Настоящий интерес проявлял только паренек по имени Кузька, молодой человек, которого называли Палькой, и, как ни странно, мать Никиты: она потрогала и то, и это, погудела в гудок и все ахала и оглядывалась на мужа, призывая его восхищаться.
— Неужто все сами сделали? — восклицала она.
— Сам. Да вот Никита помогал мне, — добавил Игорь, чтобы доставить ей удовольствие; в действительности Никита просто болтался рядом, чтобы не было скучно.
Кузьминишна просияла, а Кузьма Иванович как бы вскользь спросил:
— Что ж, и в моторе разобрался?
— Да нет… — с застенчивой полуулыбкой ответил Никита.
Между тем молодежь уже завладела Игорем, и он охотно подчинился суете провинциального гостеприимства, не очень-то стараясь запоминать имена новых знакомых — все равно: встретились — и простились. Кто-то поливал ему на руки из ковша, кто-то подал вышитое полотенце (одна из девушек, но которая?), а Кузька все крутился под рукой и ненасытно расспрашивал, какой в машине мотор и откуда взяли такой гудок…
— А ну, хлопцы, кому сапога не жалко? — крикнул девичий голос из летней кухни — одна из девушек (но которая?) тщетно пыталась раздуть угли в самоваре.
— Мне не жалко! — воскликнул Игорь, устремляясь к девушке. — Только я уж сам, руки перемажете.
Девушка выпрямилась, он увидел в луче света, падающем с веранды, ее гордое лицо и горячие, лукавые глаза.
— Попробуйте, — сказала она. — Такое чудо техники построили, так неужто самовар раздуть не сумеете!
Он с удовольствием слушал ее мягкий южный говор, так пленявший его, москвича, в этих новых для него местах. Ожесточенно сжимая в гармошку и разжимая голенище, он старался припомнить, что рассказывал Никита о своей семье, одна у него сестра или две и о какой говорилось свадьбе. Теперь он знал, что именно эта девушка милей, и жених был здесь лишним. Но жених оказался тут как тут.
— Давайте я. Вы ж с дороги…
Угли не раздувались, Игорь охотно отдал сапог, и в новых руках сапог так бешено запрыгал, что в самоваре разом вспыхнуло алое пламя.
— Сапог-то отдай, Вовка, не скакать же гостю на одной ножке, — сказала девушка. — И углей подложи. Пойдемте в дом, Игорь… простите, не знаю, как по батюшке.
— Откликаюсь на Игоря без батюшки.
— Ну, пошли, Игорь просто так.
Вовка мрачно смотрел, как они шли по двору, перекидываясь шутками, поднялись на веранду, но не вошли, а остановились у двери, и этот кудрявый парень зачем-то потянулся за абрикосами (ведь зеленые еще!) и притворялся, что ему нравится эта кислятина, а Катерина из его рук губами поймала абрикос и тоже сделала вид, что ей нравится… И откуда он взялся, строитель бабушкиных рыдванов?!
Когда Вовка внес на веранду самовар, приезжие с аппетитом уплетали ужин, а Катерина сидела напротив Игоря, подперев голову руками, и была особенно красивая — вызывающе красивая.
Мать приняла самовар и снова приросла взглядом к Никите. Широкоплечий, как отец, самый высокий и сильный в семье, Никитка рьяно перемалывал мясо крепкими зубами. Тщательно лелеемый чуб падал на лоб, прикрывая одну бровь и веселый глаз — самый его веселый глаз, которым он любил подмигнуть как раз в ту минуту, когда надо бы отругать его. Ох, Никита, совсем взрослый стал, и такой завидный парень, что девушки и там небось вьются кругом да около, хлопцы и там небось наперебой зовут в компанию!.. А ты и рад, Никитка? Это ничего, это молодость… Только удержался бы ты на той работе! Удержись, Никитка, пора научиться хоть какому делу, ведь двадцать третий год! Любо ли тебе там, сынок? Не слишком ли тяжело на этих буровых? Не слишком ли суров начальник?..