Страница 58 из 96
— А поворот рек в новые русла? — нетерпеливо перебил Матвей Денисович. — Тут и научных затруднений не предвидится, тут все опирается на уже решенные научные и технические задачи! Дело в экономике, в организации…
— И в своевременности, — вставил Русаковский. — Пока что это — прекрасная мечта.
— Мечта? Нет! Народнохозяйственная необходимость и целесообразность.
— Но ведь не сегодня же? — осторожно напомнил Русаковский. — Пока что мы лихорадочно торопимся индустриализировать страну и, как я понимаю, усилить оборонную мощь. То, что строится в эти годы, — только основа для настоящего экономического подъема. Ваша идея — идея далекого будущего.
Он подумал и твердо посоветовал:
— Разработайте ее. В тех общих чертах, какие нужны для ощущения целого. И опубликуйте.
Матвей Денисович развел руками:
— Хо-хо! И только-то? Нет, милый, я не только опубликую, я ринусь в бой, в драку, чтоб осуществить ее!
— Осуществить? Теперь?
— Пусть не теперь, но эта идея должна войти в перспективу развития страны как неотъемлемая часть!
— А вы не думаете, Матвей Денисович, что задача признается общественно необходимой только тогда, когда созрели условия для ее реализации?
— Э-э, нет, Олег Владимирович, вы не учитываете особенностей социалистического хозяйства. У вас пассивная точка зрения: когда созреет, тогда и займутся. Это — самотек. Я — за то, чтобы подсказывать жизни, торопить жизнь! Мечтатели? Конечно! Но мы — организаторы воплощения мечты. А это совсем особая категория мечтателей. Наши мечты — это предвидение.
— Наука вся — предвидение, — улыбаясь горячности друга, сказал Русаковский. — Но путь у нее один — разрабатывать догадку, обобщать и анализировать данные, доводить ее до тех, кто идет за нами, — если хотите, открывать семафор новому течению мысли. Но не бросаться в борьбу! Я могу разработать десять ценных мыслей, но, если я попытаюсь осуществить хотя бы одну из них, — на девять других у меня не хватит времени.
— Что же мне, разработать и положить в стол?
— Опубликовать в научном журнале, наконец — в молодежной прессе, и считать, что вы свое сделали.
Матвей Денисович в ярости взмахнул кулаками.
— И это говорите вы! Вы! Человек вечных исканий!
Вдали возник пучок света, бледного в сиянии луны, но живого, движущегося.
— Наши возвращаются, — с облегчением сказал Русаковский и двумя руками дружески разжал стиснутые кулаки Матвея Денисовича. Не отрывая глаз от далекого света, он заговорил вполголоса, с необычной для него мягкостью:
— У меня есть ученик — Илья Александров. Илька, как мы его называем. Когда я думаю о том, что мне удалось и удастся сделать в науке, я говорю себе: нашел и ввел в науку Ильку Александрова, это мне зачтется. Он уже — настоящий ученый. С самой ценной чертой — дальновидением. У него всегда новые идеи, и многие из них опережают общее движение — вон как тот пучок света. Каждая из его идей — клад для практики. Он их разбрасывает, дарит, роняет на ходу, не возвращаясь… У него шестнадцать научных работ. Ему двадцать четыре года. Я его очень люблю, но, если бы он вздумал взяться за осуществление сам, ввязаться в промышленность, я б ему шею свернул. Это было бы преступлением против науки.
Далекий пучок света вдруг погас.
Русаковский молчал, вглядываясь в серебристый туман, безразлично укрывший место, где недавно шла машина.
— Рыдван забастовал, — объяснил Матвей Денисович и с горячностью возразил: — Преступление против науки? А если это будет благодеянием для родины, для миллионов людей?!
— Разве наука не для того же? — с неожиданным раздражением ответил Русаковский. — Я не могу противопоставлять. Есть общественное разделение труда и разумная трата сил.
— А жизнь? Куда вы денете в этой разумной схеме простую человеческую жизнь и ее пределы? И желание увидеть то, что вам дорого?
— Это уж область психологии, — процедил Русаковский и заставил себя отвести взгляд от одной точки, растворившейся в лунном тумане. — Иногда и мне хочется чего-то такого — быстрого. Но я знаю: ценой большого труда ученый стал ученым. Он — общественное богатство. Все свое время он должен тратить с максимальной пользой в той сфере, где он нужней всего.
— Это как-то слишком расчетливо.
— Я это называю целенаправленностью, — отчеканил Русаковский и прислушался — неподалеку возникли детские голоса.
Матвей Денисович сложил ладони рупором:
— Э-ге-гей!
Их было всего двое. Двое ребят. Галинка с размаху кинулась к отцу. Она дышала часто и громко. Волосы — мокрые, хоть выжимай.
— Я научилась нырять! И плавать под водой. Метра два проплыла, вот Кузька скажет. Метра два, верно, Кузь?
— А где мама?
Галинка неохотно мотнула головой.
— Они что, у машины остались?
— Игорь остался. С Катериной, — исподлобья глядя на отца, угрюмо сказала Галинка. — А мама пешком идет. С этим… Побежали, Кузька! — позвала она и первая помчалась к лагерю.
— Может, пойдем навстречу? — предложил Русаковский и тут же удержал себя: — Впрочем, она не одна, да и светло.
— Конечно, с нею Павел, — не задумываясь, подтвердил Матвей Денисович, торопясь вернуться к прерванному разговору. — Допускаю, что вы правы в отношении крупных талантов. Но я, Олег Владимирович, не светило, я самый что ни есть практик, один из миллионов. Мне наплевать на экономию сил. Я вместе со всеми работаю на будущее. И чувствую себя в луче света, устремленном вперед, а луч имеет свойство расширяться в пространстве и охватывать все больший круг…
— Но сила света при этом ослабляется, — сказал Русаковский, незаметно увлекая друга навстречу двум людям, потерявшимся в степи.
— Ага! Широкий круг — и многое в дымке, контуры неясны! — с торжеством подхватил Матвей Денисович. — А я хочу увидеть, хочу по контурам угадать будущее! Определить, что и как! Вы скажете — самолет создали тогда, когда наука смогла решить проблемы полета машины тяжелее воздуха. Но ведь был Икар! Была легенда, мечта! Полет мысли опережает любой другой полет иногда на столетия. Были безумцы, которые привязывали к спине крылья и прыгали — и разбивались. Я — этот безумец. Мне пятьдесят два года. Времени осталось не так уж много.
Два человека — два силуэта — определились в лунном тумане. Они приближались рука об руку, светлый шарф Татьяны Николаевны отлетел концом на грудь ее спутника, как бы соединяя их.
— Э-ге-гей! — излишне громко закричал Матвей Денисович. — Что там у вас случилось?
Два силуэта разделились, Татьяна Николаевна быстро пошла на голос, концы шарфа вились за ее спиной, как крылья.
— Вот вы где, философы! — сказала она. — Небось говорили о науке все время, пока мы ездили, купались, плавали, ломали машину… Ах, какая ночь, Олешек! А вода теплая-теплая.
Светов тоже подошел и стоял рядом с нею. Русаковский внимательно оглядел его — как он молод, невыносимо молод!
— Вы еще не наговорились? — спросила Татьяна Николаевна и запахнула плечи шарфом. — Я пойду уложу Галинку.
— Вы хотели послушать песни, — напомнил Светов.
Она прислушалась — в лагере пели. Песня доносилась издалека и потому казалась особенно красивой.
— Если Галя скоро заснет, я приду. Ну, философствуйте, не буду вам мешать.
Она прощально улыбнулась мужу, свободно положила свою руку на руку Светова — и они ушли. Русаковский и Матвей Денисович еще долго видели два силуэта и разлетающиеся концы светлого шарфа.
— Иногда мне бывает жаль, что я не способен к прыжку, — печально сказал Русаковский. — Может быть, в этом самая большая красота — совершить прыжок в будущее хотя бы с риском сломать ноги. Но химия — наука точная и кропотливая. Сна готовит опору для смелых прыжков… но прыгают другие. Те, кто пользуется нашими выводами. А мы — мы и есть работяги, чернорабочие прогресса.
Они чуть не наткнулись на парочку. Девушка спрятала лицо, а парень поднял голову и недовольно поглядел — кто тут бродит некстати? Матвей Денисович узнал Никиту и поспешно свернул в сторону.