Страница 38 из 96
— Что же вы стоите у двери, Павел Кириллович?
Он отвел ее попытку прикрыть веселой вежливостью свое черное предательство.
— Приехал ваш муж?
— Да, ночным поездом, — как ни в чем не бывало уточнила она.
— И вы об этом знали еще вчера!
Он не спрашивал, он утверждал тоном следователя.
Ее легкие руки взлетели и легли на его плечи. Сколько раз он мечтал, что когда-нибудь почувствует ее руки на своих плечах — но, господи, не так! Не так!
— Ну и что же, друг мой?
Он скинул ее руки грубым движением.
— И вы мне назначили именно сегодня вечером…
— А почему же нет? Ну что вы чудите, Павлик? Разве вы покушаетесь на мое семейное счастье?
Его охватило злобное отчаяние, он выкрикнул:
— Да, покушаюсь! И вы это отлично знаете!
Сам испугался и добавил тише:
— Ну вот, я вас предупредил. По крайней мере честно.
Она шутливо охнула, силой усадила его в кресло и самым веселым тоном начала заговаривать зубы:
— Вы бы видели, как разозлился Липатов! Он встретил меня на улице, когда я возвращалась с шахты. И, как ястреб, ринулся к вам. Наверно, вызывать на дуэль? Или бить? Как тут у вас принято?
Палька натянуто улыбался, готовясь встать и уйти. Но уйти он не успел: уверенная рука открыла дверь, вошел муж.
Сквозь боль и стыд, неловко поднявшись и не зная, куда деть себя, Палька воззрился на этого ненавистного мужа. Профессор был изящен и почти молод — вряд ли ему стукнуло сорок. Он не был красив, но его скуластое, с неправильными чертами, дотемна загорелое лицо было примечательно своей необычностью. В темных глазах с очень яркими белками вспыхивал и переливался свет — казалось, в них рождаются и сменяют друг друга очень интересные, еще не высказанные мысли.
— Прости, что запоздал, — сказал профессор и поцеловал руку жены. — К счастью, тебе не давали скучать. — Он приветливо обернулся к Пальке. — А вы аспирант Светов? Мне говорили о вас. Как это вышло, что мы до сих пор не встречались?
— Китаев его просто не пустил к тебе, — быстро объяснила Татьяна Николаевна, помогая Пальке справиться с собой. — Павел Кириллович, изобразите, как он вам ответил!
— Ну вот еще…
Не то что изображать других, он и себя-то не мог изобразить таким, каким хотел казаться, — сильным и гордым. Он чувствовал себя обманутым простаком и одновременно вором, пойманным на месте замышленного преступления. Из этой пытки был один выход — бегство. Но как убежать?
Профессор заметил смущение аспиранта и привычно старался рассеять его:
— Сегодня утром я беседовал с Мордвиновым. Это ваш друг, не правда ли? Он меня очень заинтересовал.
— Чем?
Палька навострил уши — что бы там ни было, такой разговор упустить нельзя.
— Сосредоточенный и точный ум, — взвешивая слова, определил Русаковский. — Начитан больше, чем можно было ждать. И, что особенно отрадно, нет узости, которая так легко создается специализацией. — Он неторопливо подумал и добавил: — Из таких вырабатываются настоящие ученые. Я завидую академику Лахтину и скажу ему об этом при встрече.
— Мордвинов — самый умный и образованный из нас, — с душевной щедростью объявил Палька, но тут же ухватился за мысль, взволновавшую его самого: — А насчет узости… Простите, Олег Владимирович, но вы сами, наши руководители, куда вы нас толкаете? В узенькие переулочки специализации! Тут стенка, там стенка, а всей ширины — четыре метра! Смотришь на стариков — у них же вся химия в голове! С ее отраслями и боковыми линиями! Одна мудрая голова — целый мир! А ведь и они когда-то начинали? Их тоже направляли? Академик Лахтин тоже был учеником, но… Менделеева!
— Да, — согласился Русаковский. — Однако сейчас такие науки, как химия и физика, до того разветвились, разрослись, так глубоко проникли в смежные области, что узкая специализация неизбежна. Чтобы узнать хотя бы главное во всех ответвлениях, нужна целая жизнь. Вы рискуете унести свое приобретение в могилу, так и не успев поработать. А ведь знание не самоцель, а средство.
Он говорил сильным голосом человека, давно привыкшего точно излагать свои мысли. А Палька отвечал сбивчиво и, чувствуя это, все больше горячился:
— Двигать науку, не охватив ее? Ее движения в целом? Или нас готовят, чтобы мы исполняли, разрабатывали чужое, открытое другими? Как говорит Китаев: «Частные выводы, молодой человек, в конечном итоге являются тем удобрением…»
Незаметно для себя Палька привычно передразнил Китаева. Татьяна Николаевна поощряюще засмеялась — она то появлялась с тарелками и вазочками, то снова исчезала, мимоходом оглядывая мужа и поклонника.
— Нет, не так! — резко возразил Русаковский. — Растить научных работников на таком приземлении задач нельзя. И вы не поддавайтесь, если хотите работать в науке. Но будем говорить прямо. Масштабы применения науки сейчас таковы, что нужны десятки тысяч специалистов — не всезнаек, не энциклопедистов, а добросовестных отраслевиков…
— …Неспособных двигать науку вперед! — вставил Палька.
Во-первых, в каждой отрасли науки идет движение, стремительное и крайне интересное. Во-вторых, на этой массы научных работников будут выделяться и выделяются умы крупные, с широким диапазоном. Кто ж их удержит в узких пределах?
Татьяна Николаевна позвала к столу, но Палька уже вцепился в профессора:
— Чтобы создать новое, нужен масштаб! Нужно охватывать всю науку. И даже технику! Занимаешься химией угля, а тебе нужна технология и теория газогенерации, и механика, и черт в ступе!
Он прикусил язык, но профессор одобрительно улыбнулся.
— Бывает, что и без черта в ступе не обойдешься, это верно. Но тогда берешь и знакомишься с чертом сам. Сам! И с его ступой тоже! — Он потянул аспиранта за руку. — А пока пойдемте к столу, хозяйка приглашает.
Эти слова вернули Пальку к мучительной правде. Да, она тут хозяйка профессорской семьи, жена большого ученого, женщина, принадлежащая вот этому сильному, интересному человеку. Ее легкие руки спокойно расставляют закуски и рюмки, подают хозяину бутылку вина и штопор. Четвертой за круглый стол садится начисто отмытая, по-отцовски скуластая девочка с огромным бантом в зачесанных кверху волосах — их дочь, исподтишка посматривающая на гостя. Девочку раздражают отношения, существующие между мамой и неприятным гостем, который постоянно крутится возле мамы. Ей смешно, что сейчас этот гость сидит перед папой и ведет себя неуклюже, неумело. И она торжествует: папа здесь, папа самый главный.
Палька ощущал и свое нелепое положение в этом семейном кругу, и свое неумение управляться за столом, и недоброе внимание девчонки. Его подавляло превосходство соперника, которого он до сих пор считал старым, скучным мужем. И все-таки ему было интересно и хотелось использовать неожиданную встречу: Палька был жаден до умных людей.
— А я думаю, узкие переулочки мешают талантливым людям по-настоящему расти и открывать новое!
Он выпалил это громко, вызывающе и оттолкнул тарелку с салатом.
— До некоторой степени мешают, во всяком случае, затрудняют, — задумчиво откликнулся профессор. — Но вот вы все время говорите: новое. Открывать новое, создавать новое. Это довольно абстрактно. А новизна в науке всегда конкретна. Вы имеете в виду что-то реальное?
— Может быть, и да, не в этом дело! — не очень вежливо ответил Палька. — Кого бы вы ни взяли в истории науки, каждый, кто открыл что-то новое, — гигант!
Русаковский добродушно покачал головой:
— Знаете, молодой человек, если уж заглядывать в книгу истории прогресса, важнее прочитать в ней другое: эта книга писалась и пишется не только яркими одиночками, но усилиями многих малоизвестных ученых и даже практиков. Что такое гениальное открытие? Это результат многолетних исследований, труда и неудач. Годами идет накопление данных, создаются предпосылки, выясняются направляющие и определяющие положения. Само развитие науки подготавливает новый скачок, требует его, прямо-таки взывает к ученым: реши, найди! И вот на груде накопленных знаний и предпосылок вырастает новое открытие, поворачивающее весь ход научного мышления. Вдумайтесь, как часто открытия совершались почти одновременно разными учеными в разных странах. Значит, открытие «носилось в воздухе», назрело в результате достигнутого уровня…