Страница 17 из 96
Вернувшись осенью домой, Катенин признался своему другу Арону Цильштейну: сделал ошибку, не полюбил и не полюблю свою профессию. Арон сказал со свойственной ему прямолинейностью: «А ты думал, шахта — рай? Конечно, можно переменить профессию и самому избежать этого ада, но я бы добивался, чтоб ада не было ни для кого!» Арон и не мог ответить иначе. Катенин избегал политики, его желания были скромней: кончить Горный институт, стать инженером, жениться на Кате. Он этого добился. Арон повлиял на него только в одном: Катенин отказался от протекции отца-профессора, желавшего оставить сына при себе, и поехал с молодой женой в Донбасс. Годы были трудные: война, потом революция, гражданская война, разруха… Где-то в самом центре революционных боев мотался Арон. Катенин воспринимал все происходящее из глубины своего маленького дорогого мирка — Катя и крошечная Люда. Все его помыслы были направлены на то, чтобы обеспечить незыблемость этого мирка. Чем только не занимался он в то время! Когда началось восстановление угольной промышленности, Катенин вернулся на шахту. Он избегал и большевиков с их агитацией, и всяких контрреволюционеров и саботажников, которых тогда хватало, работал со свойственной ему добросовестностью.
И вдруг его увлекли темпы работ и огромные начинания по охране труда, по технике безопасности, по механизации угледобычи. Он написал Арону, узнав, что друг юности работает в Москве: «Вы (он имел в виду — большевики) хотите все пропитать политикой, а я делаю для народа самое главное — улучшаю труд, практически работаю для того, чтобы ликвидировать „ад“, помнишь давний разговор?» Арон ответил: «Узнаю старого скептика и приветствую, но ведь это „политика“ дала тебе возможность заниматься ликвидацией „ада“. Будешь в Москве, приходи, вспомним прошлое и поговорим о будущем». Арон стал крупным специалистом по газогенераторам, его имя мелькало в технических журналах. А Катенин? Устал ли он, начал ли стареть?.. Какая-то вялость сковала его, особенно после того, как Люда заболела воспалением легких и Катя взбунтовалась: хватит донецкой пылью дышать!
Он добился перевода в Харьков, в управление. Работа отошла на второй план. Семья — в этом была вся жизнь. Люда, ее занятия музыкой, ее хрупкое здоровье, ее капризы… Иногда он горько задумывался: жизнь перевалила за половину, а чего-то самого главного так и не сделал. Правда, в последние годы ощущение неполноценности, незавершенности приходило к нему все реже.
Но именно оно разбудило его сегодня.
«Да, да, да! Я еще могу что-то сделать. Что?»
Вчера ночью, лежа в постели, он рассказал Кате о похоронах погибших шахтеров.
— Но что же делать? — сказала Катя, вздыхая. — Под землей не убережешься. Ты же сам говорил, что какой-то процент непредусмотренной опасности неизбежен.
Она заснула раньше, чем он. Катенина томила мысль об этом неизбежном проценте. Когда-то процент увечий и смертей в шахтах был огромен, теперь он намного меньше. Но разве это утешение? Самый малый процент — это человеческие жизни, какой-нибудь паренек, женившийся по любви, крах надежд какой-нибудь девушки, красивой и полной сил… «Но что я могу сделать?» С этим горьким чувством он заснул.
А мысль пробилась сквозь сон. Что-то не сделано. Где-то рядом, нет, в нем самом живет способность, сила для свершения. Чего? Надо только найти, вспомнить… Что-то намеченное, но забытое, оттесненное повседневностью. Что же? Что?
Щели между занавесями стали яркими, в спальне посветлело. Катя сладко зевнула, накинула халат и вышла из спальни. Через полчаса она вернется будить его.
Он рассеянно оглядел знакомую комнату. Утренний свет блестел в зеркале платяного шкафа, играл на лакированной поверхности бюро — дорогого бюро красного дерева, пленявшего Катенина множеством затейливых потайных ящичков.
Вот оно! Вот!
Он вскочил, как в юности, одним движением и подбежал к бюро. Лихорадочно искал ключи, нажимал секретные кнопки, выдвигал ящики, за которыми открывались тайники, перебирал бумаги, блокноты, старые письма… Вот оно, письмо Арона!
— Всеволод! Без халата? Босиком!
Он виновато обернулся. Екатерина Павловна отметила молодое оживление в его лице.
— Мне тут одно письмо понадобилось…
— Вода нагрета, Люда проснулась, — сказала она и ушла.
Он любил в ней эту безошибочную деликатность: она живо интересовалась его делами, но никогда не надоедала вопросами, должно быть, давно убедилась, что он сам обязательно расскажет. И сейчас, только она успела выйти, Катенину захотелось вернуть ее и рассказать о письме Арона.
«…Дружище! Меня включили еще в одну комиссию, на этот раз очень интересную. Предполагается разработать способ подземной газификации угля, то есть заменить подземный труд шахтеров каким-то процессом превращения угля в газ под землей. Пока ничего конкретного, собираются объявить конкурс на лучший проект. Посылаю тебе первый набросок условий конкурса, мы будем его обсуждать на ближайшем заседании. Попытка заменить подземный труд — интересно! Вот бы ты взялся и разработал проект. Попробуй, а?»
Письмо и тогда взволновало Катенина, он решил написать Арону, посоветоваться, подумать. Но у Люды шли экзамены, Катенин повторял с нею все предметы подряд: историю и грамматику с синтаксисом, алгебру и географию, даже историю музыки. Письмо Арона было отложено и забыто.
А ведь это и есть, это может стать лучшим делом жизни!
Написать, нет, попросту поехать в Москву к Цильштейну, разузнать, вместе с ним разработать проект…
Он заспешил в ванную комнату, выплеснул из кувшина приготовленную для него теплую воду и с непривычным удовольствием накрепко растерся холодной.
— Суть в том, что у каждого человека должно быть свое, главное дело, — сказал он за завтраком, обращаясь к бездумно-радостным глазам дочери.
— Ну конечно! — согласилась Люда и посыпала яичницу укропом.
— Не каждый его сразу находит, — продолжал Катенин. — Иногда люди и не догадываются, что без этого нельзя.
Дочь не ответила. Екатерина Павловна приглядывалась к мужу, но в разговор не вступала. Только в передней, провожая его, тихо спросила:
— Что-нибудь интересное?
— Да вот… Еще самому не ясно.
Неожиданно для себя он подхватил жену, приподнял, поцеловал и быстро опустил, переводя дух: Катя стала тяжеловата.
— Рубикон! — воскликнул он. — Стоит перешагнуть — и вся жизнь может перемениться! В общем, я на днях поеду в Москву, а там… Ох, Катя, как я был глуп!
И он сбежал по лестнице, чего не делал уже лет двадцать.
Из поездки в Донецк Матвей Денисович Митрофанов вернулся в лагерь экспедиции более угрюмым и ершистым, чем обычно. На обратном пути «рыдван моей бабушки» пять раз выходил из строя, и сонный Игорь неохотно, без увлечения чинил его, переругиваясь с Никитой.
Поездка, казавшаяся такой приятной, закончилась плохо. В гостинице Матвей Денисович не застал своего друга. Профессор Русаковский уехал в Ростов, а жене профессора было не до него: в ее двойном провинциально-роскошном «люксе» играл патефон, пятеро мужчин стоя ждали, пока хозяйка выпроваживает непрошеных гостей: вероятно, они по очереди танцевали со своей единственной дамой. Игорь заглядывал через плечо отца, он охотно примкнул бы к веселой компании, а слишком оживленная и слишком красивая жена профессора бросила ему откровенно кокетливый взгляд и, прощаясь, некстати рассмеялась.
— Вертушка! — сердито определил Матвей Денисович, как только дверь за нею закрылась.
— Она достаточно красива для того, чтоб не быть скучной.
Игорь любил изрекать подобные глупости назло отцу. Они поссорились, лежа в постелях, не из-за жены профессора, а из-за хода дел в экспедиции. Что ж, недостатков и неурядиц хватало: два буровых станка были на ремонте, и ремонт затянулся, — но найдется ли экспедиция, где все идет гладко? Недовольные считали, что начальник мягок и неэнергичен. Игорь — родной сын! — наслушался их воркотни и требовал, чтобы отец поднял на ноги все районные, областные и центральные организации, будто у них нет другого дела.