Страница 12 из 96
А может быть, это все неправда, может быть, он сам виноват, что скрывал от нее? Зачем он скрывал?
Он начал припоминать, как все случилось. Прошлым летом Катерина подала документы в заочный педагогический. В те дни их отношения только начинались, Катерина была нежней, но ее насмешки и тогда донимали его. Решение Катерины учиться взволновало его и пристыдило. Как же так? Девушка получит образование, занимаясь вечерами (она вытянет, в этом можно не сомневаться!), а он, мужчина, отстанет!.. Он терзался несколько месяцев, не сделав решительного шага. Отъезд Катерины на зимнюю сессию ошеломил его. Вот оно, самое страшное! Тут она на глазах, а в Ростове?.. Кого она там встречает, с кем из студентов дружит?.. Именно во время двухнедельного отсутствия Катерины он решился. Был составлен жесткий план подготовки. Полторы недели он занимался все вечера без передышки и в полном объеме ощутил свое невежество. Но вот вернулась Катерина — счастливая, полная впечатлений и соскучившаяся без него, — да, она соскучилась, три вечера подряд они были неразлучны, Катерина была такой доброй, что он ошалел от счастья. Когда он немного опомнился и решил вернуться к занятиям, у него не хватило сил отказаться от встреч с Катериной, и он наверстывал ночью. Катерина сама заговорила с ним об учебе: пора браться! Неужели ты так и останешься неучем?.. Он чуть было не признался ей во всем, но испугался. О-о! Он знал, что скажет Катерина! Обрадуется, похвалит и начнет «помогать» ему, всячески сокращая встречи. Нет, этого он не хотел. И вот уже седьмой месяц он втайне от нее занимался ночами, дурея от любви и от усталости. День — в шахте, вечер — с Катериной, ночью — за книгами. На сон оставалось четыре часа. Он был очень здоровым парнем и сумел выдержать, но глаза резала боль, пришлось потихоньку бегать в поликлинику. Ничего! Он мечтал, что она наконец выйдет за него замуж, и он преподнесет ей, как свадебный подарок, поступление в институт. Ты видишь, Катерина, какой у меня характер! И когда я кончу, я буду не из тех мальчиков с дипломом, что испуганно озираются в шахте, нет, я прошел почти все шахтерские специальности, я буду настоящим инженером… Ты сможешь гордиться мною… Так он думал тогда, наивный дурак! А она крутила ему голову как хотела.
Припомнив каждую встречу, каждую насмешку Катерины, все ее лукавые выходки и сегодняшнее заигрывание с этим студентиком, он с горьким успокоением признал, что был прав, что она злая, своевольная, не пойдет она за шахтера — просто развлекается, пока не подвернулся жених получше. Значит, конец!
Когда он возвращался домой, звезды уже побледнели и ознобом сводил плечи предутренний холодок. Закрывая за собой калитку, он почувствовал, что кто-то стоит, притаившись, рядом с калиткой и взволнованно дышит.
— Кто здесь? — спросил он свирепо.
— Володечка…
Она прижалась к нему, обхватила его голову захолодевшими руками.
— Не сердись, Володечка, я все-все время стояла здесь и ждала… Это у меня характер такой, будь он проклят, а я люблю тебя!.. Неужели мне аспиранта нужно! Мне для тебя хотелось, за тебя обидно было — ты же лучше их всех!
— Катерина, — сурово сказал он, задыхаясь от счастья. — Если ты думаешь сломить меня, если ты рассчитываешь…
Она выпустила его и вскинула гордую голову. Он со страхом понял, что обидел ее, но Катерина произнесла торжественно:
— Клянусь тебе: люблю и выйду за тебя, когда ты захочешь. Хоть завтра. Хоть сегодня. Хочешь, сейчас разбудим всех и скажем? Хочешь… хочешь, я сейчас пойду к тебе и у тебя останусь?
Он молчал. В эту ночь он принял безжалостно твердые решения и сейчас никак не мог поверить, что они не нужны.
— Ты что же… не хочешь?!
Тогда он схватил ее за плечо.
— Да, пойдем! Пойдем! Теперь я тебе покажу, чем я занимался, пока ты издевалась надо мной!
Он увлек ее к дому, яростно сжимая ее плечо, охваченный одним желанием — восторжествовать, доказать, увидеть ее раскаяние.
На скрипучей лесенке он опомнился, выпустил ее плечо:
— Тише. Услышат.
— А я целого света не побоюсь! — И она первою взбежала по крутым ступенькам.
Кузьминишна проснулась, когда хлопнула калитка и в саду зазвучали возбужденные голоса. Никитка? Она со страхом прислушалась — с кем это он и очень ли пьян? Судя по голосам, пьян. И с ним женщина. Господи помилуй, хоть бы старик не проснулся! Голоса приблизились к дому — да что он, с ума сошел, девку в дом вести? Такого еще не бывало. Вот вам и чужие твердые руки — пуще разбаловался!
Но что это? В коридорчике, почти под дверью, Вовкин шепот: «Тише», — и Катеринкин смелый, громкий ответ. Ишь ты, целого света не побоялась, среди ночи к милому пришла и каблучками притопывает, чтоб слышали! Ай, невестушка, как долго упиралась и как отчаянно в дом вошла!
Лежала Кузьминишна не дыша и все прислушивалась: вот прикрыли дверь наверху, вот смутно доносится Вовкин сердитый (почему сердитый?) голос..! Ласково засмеялась Катерина… Тишина. Тишина. Тишина…
Кузьминишна быстро натянула на голову одеяло. Она ничего не осуждала, только радовалась за сына и старалась понять, что же сегодня произошло между ними.
Примостившись поудобнее к плечу похрапывающего мужа, Кузьминишна уснула с удивленной улыбкой на лице и уже не слыхала, как скрипнуло окно соседней комнаты и, шаркая ногами по карнизу, перекинулся через подоконник и грохнулся на постель Никита.
Павел Светов остановился на скрещении двух улиц: одна вела к столовой ИТР, другая — к институту. Было бы неплохо подзаправиться после нескольких часов, проведенных в технической библиотеке в поисках пустяковой справки. Но и лаборатория притягивала: он еще не был там сегодня и чувствовал пустоту дня, как всегда, когда приходилось отрываться от реального дела. В этот обеденный час в лаборатории особенно хорошо: нет старого дотошного лаборанта Федосеева, сующего свой нос в каждую пробирку, все разбежались кто куда. За окном знойный день, а тут прохладно, отблески солнца дробятся в колбах, слышно, как этажом ниже тикают стенные часы в директорском кабинете… И становится удивительно приятно оттого, что ты один и что ты работяга каких мало.
Он совсем было решил идти в институт, но голодное воображение подразнило его видением бифштекса по-деревенски, прикрытого горкой жареного лука.
В полупустой, пронизанной солнцем столовой Палька выбрал столик у окна, заказал самые соблазнительные блюда и попросил газеты.
Он видел себя как бы со стороны, глазами сидящих в зале людей: вошел научный работник (молодой, но талантливый: о, этот далеко пойдет!), заказал борщ флотский, бифштекс по-деревенски и мороженое, привычно листает подшивку и просматривает газеты наметанным глазом — не подряд, как новички, нет! — он знает, где что. Передовая — ого, о нас! «Условия победы стахановского движения». Донбасс после побед прошлой осени покатился назад, давали 240–250 тысяч тонн угля в сутки, теперь 185–190 тысяч тонн. Почему? «Люди возомнили, что дальше победа придет уже сама собой, а стахановское движение разовьется самотеком…» Ох, нет! Кузьма Иванович говорит — начальство не справляется, Липатов говорит — организация подготовительных работ хромает, Вовка ворчит, что задерживает откатка. Ага, тут как раз об этом и говорится. Правильно!
Ну, а как автопробег Горький — Памир? Каракумы пройдены. От Копикли (где это?) до Ашхабада автоколонна прошла за пятьдесят девять часов, включая остановки и ночевку. Двести восемь километров шли по барханным пескам при 68 градусах жары! 68 градусов! Об этом и говорил Митрофанов: раскаленное небо, песок на зубах, в пище песок, а воду обменяли бы на золото, вес на вес! Здорово все-таки, если сумеют повернуть туда воду…
Интересная статья «Металл новой эпохи». До чего хорошо звучит — металл новой эпохи! О чем это? А, металлический магний! «Мы вступаем в эпоху легких металлов…» Алюминий — и тот уже тяжел! Металлический магний «легче железа в четыре раза и намного легче алюминия». Главный его недостаток — быстрая окисляемость. Понятно. «Найдены, однако, методы, позволяющие…» Какие?