Страница 94 из 151
Ничего не вернулось. Он оставался мертвым.
Ужасна была поразительная обыденность ситуации. Вот жил человек, работал… И совершенно незаметно умер.
Когда много лет назад Пьер хоронил своих родителей, все было по-другому. Смерть выглядела достойно и значительно. Мертвец лежал в гробу, вокруг рыдала родня, суетились могильщики. Это было скорбное и величественное зрелище, никак не походившее на то, что случилось с Пьером.
Мысль о гробе неожиданно напугала Пьера. Это что ж получается? Сейчас он сидит и пьет кофе, а завтра его засунут в тесный ящик и закопают глубоко в землю?
Пьер задрожал.
Ему показалось, что все в уличном кафе присматриваются к нему и вот-вот кто-нибудь закричит: «Смотрите! Смотрите! Он мертвый! Уберите его отсюда!»
Пьер неуклюже поднялся, бросил на стол несколько монет и, ни на кого не глядя, вышел на улицу. Его понесла людская река. Но в этих бесчисленных толчках, касаниях, запахах, звуках он чувствовал себя чужим. Все вокруг было шершавым, раздражающим, слишком громким, слишком тихим, слишком ярким, слишком тусклым, и лишь одно манило и притягивало Пьера — тепло человеческих тел. Ему безумно хотелось касаться людей, прижиматься к ним. Все, что угодно, лишь бы снова ощутить живую жизнь.
Он поднимал лицо к небу, но солнце, такое жаркое, уже скрылось за высотками домов. От отчаяния ему захотелось плакать, но слезы не текли.
Пьер и сам не заметил, как оказался в метро. Его внесли в вагон, стиснули со всех сторон, и на какой-то миг мертвец почувствовал себя счастливым. О, блаженное тепло!
Он закрыл глаза и замер, согреваясь.
Поезд лихо мчался вперед, пассажиры выходили, и наконец Пьер остался один.
Он вышел из поезда на конечной станции — никому не нужный, мертвый и одинокий. Не зная, что делать, Пьер присел на скамейку, сложил на коленях руки и замер. А куда идти?
Семьи у Пьера не было, как-то не сложилось. Женщины появлялись в его жизни, как падающие звезды — пролетали мимо, чтобы упасть в объятия к другим, более удачливым мужчинам. С ними они проводили бурные ночи, полные страсти, заводили семьи, рожали детей. А может быть, летели дальше, только вот у Пьера не задерживались.
— Ты такой… ты такой… — говорила ему как-то рыжеволосая Кати.
Она одевалась перед зеркалом, пытаясь натянуть узкую туфельку, и, подпрыгивая на одной ножке, искала нужное слово. Кати была неглупа и немолода, но даже ее профессорского словарного запаса не хватало, чтобы назвать причину своего ухода.
— Ты такой… надежный!
— Я не знал, что это плохо, — попытался тогда поспорить Пьер.
— Я тоже не знала…
Кати удивленно посмотрела на него и исчезла, как и многие до нее.
Это была последняя попытка, больше Пьер с женщинами не встречался, чему втайне даже был рад.
Так что дома его никто не ждет. Собаку завести Пьер тоже не решился, ведь ее нужно кормить, поить, выгуливать. Собака будет лаять, а соседка снизу, толстая пожилая негритянка с кучей родственников, страдает мигренями…
Пустая квартира наводила на мысли о склепе.
Правда, была работа. Всю жизнь Пьер проработал на должности клерка в страховой конторе, одной из самых старых в стране. Начальство его хвалило за точность и аккуратность, но повышать не стремилось, ограничиваясь регулярными премиями…
— Вам плохо?
Пьер открыл глаза. Он не мог видеть себя со стороны, но предполагал, что выглядит неважно.
Прямо перед ним на корточках сидела девушка. Черные волосы, густо подведенные брови, черная помада. Очередной молодежный протест: мы не такие, как вы.
— Вам плохо? — повторила она, с интересом вглядываясь в его лицо.
Пьер разлепил губы, но сказать ничего не сумел — в легких не было воздуха. Тогда он со стоном вдохнул и выдавил хриплым, чужим голосом:
— Нет-нет, спасибо. Все хорошо.
— Вы не похожи на человека, у которого все хорошо, — заявила девушка. — Перебрали? Или героин? Отвести вас к врачу?
Пьер кивнул. В нем проснулась надежда. А что, если это такая болезнь? Что, если ее можно вылечить?! Теперь ему казалось странным, что он сразу не пошел в больницу.
Девушка взяла его за руку и тут же испуганно дернулась:
— Холодный… — Но потом ее узкая ладошка решительно сжала пальцы Пьера. — Идем!
И он пошел за ней, с невероятным удовольствием ощущая рукою горячий ток ее крови.
Это был совершенно неизвестный ему район города. Окраина, населенная рабочими, выходцами из арабских стран и европейских задворок. Тут не бывает полицейских машин, зато очень много чернокожих. Стены исписаны левацкими лозунгами, а из подворотен несет плесенью и мочой.
Черноволосая девочка чуть ли не силой волокла его через эти кварталы.
В другое время Пьер испугался бы. Вырвался бы. Убежал. Однако сейчас ему было хорошо как никогда. Здесь никому не было дела до его посеревшего лица. Никто не вглядывался в его остекленелые глаза. В этом районе Пьер не опасался быть узнанным.
Мертвец на улице? Тут и не такое видали.
Зато ладошка девушки была такой теплой, такой обжигающе живой…
И Пьер шел за ней, послушно и даже с нетерпением. И когда впереди показалось белое здание с красным крестом, Пьер уже почти бежал.
Но надежда, что пустила в его душе первые робкие корни, была безжалостно растоптана.
Врач, пожилой еврей, посмотрел на Пьера поверх очков тем долгим, неприятным взглядом, каким смотрят доктора всех стран мира перед тем, как сказать вам какую-нибудь гадость.
— У вас… — Доктор пожевал губами и замолчал.
Пьер вдохнул и спросил робко, чувствуя глупость вопроса:
— Это можно вылечить?
Доктор покачал головой.
— Если у вас получится, вы будете первым.
— Почему?
Старый еврей вздохнул и потрогал холодную руку Пьера. Поглядел ему в зрачки. Потянулся было к аппарату для измерения давления, но только рукой махнул.
— Знаете, молодой человек, я сделаю вот что… — Он вытащил бланк и некоторое время что-то туда вписывал, тяжело вздыхая и качая головой. Наконец, закончив, хлопнул печатью и протянул бланк Пьеру: — Больше, уж простите… Ничего не могу. У нас, знаете ли, очень развита бюрократическая машина. Так что, может быть, вам это чем-то поможет.
Пьер вышел в коридор и посмотрел в бумажку:
«Свидетельство о смерти».
Совершенно потерянный, Пьер вернулся домой. Зачем-то включил телевизор. Зачем-то приготовил ужин, но есть не стал, потому что голода не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал. Кроме холода. Поэтому набрал в грелку кипятку и укутался с головой одеялом. Обжигающая грелка заставляла мертвое тело подрагивать, будто от электричества.
Пьер закрыл глаза и замер.
Будильник зазвенел ровно в шесть, но разве Пьер спал?
Он просто пролежал всю ночь на кровати — с закрытыми глазами, ничего не слыша, ничего не видя. Сам не зная зачем, Пьер подражал поведению живых людей, копировал их обыденные действия.
Вот утро, и он встал. Несколько раз присел, но колени слушались очень плохо. Мышцы закоченели, и теперь он ходил, раскачиваясь из стороны в сторону.
Вот завтрак, и Пьер проковылял на кухню: разбил два яйца в сковороду. Есть он не хотел, но это был привычный ритуал. Единственное, что он проглотил с жадной дрожью, был горячий кофе. От него по всему телу побежали мурашки, и показалось, что даже суставы стали более податливы.
Ровно в шесть тридцать он вышел из дома, поглубже надвинув шляпу и подняв воротник.
— Эй! — раздалось вдруг за спиной.
Пьер испугался и прибавил ходу.
Сейчас закричат: «Мертвец, мертвец!» Схватят. Набросятся. Спрячут в гроб. Или, того хуже, станут ковыряться в его нутре, чтобы понять, почему ему не лежится.
Однако никто не кричал. Только чья-то рука ухватила его за рукав.
— Эй! Это же вы…
Пьер, не сбавляя ходу, покосился в сторону и увидел все ту же девушку. Черные волосы, брови, губы…
— Помните меня?
Пьер захрипел, втянул воздух, остановился. Девушка рассматривала его большими карими глазами.