Страница 5 из 14
Настя молчала. С одной стороны, она стала невольной свидетельницей преступления, ведь Валько явно мертв, и Наталья-Валерия этого не скрывает. С другой… Настя узнала истинную причину преступления, и ее захлестнула волна отвращения к Кириллу.
— Уверяю тебя, что я не убивала его, — словно уловив ее мысли, проговорила Валерия. — Клянусь тебе моим погибшим мужем — я была готова, но мне не пришлось. Я принесла бутылку вина — но там не было яда, я даже не забираю ее с собой и не выливаю вино из своего бокала, потому что мне нечего опасаться. У меня есть пистолет… Но сейчас я выйду из квартиры и брошу его в реку. Ты можешь убедиться, что я не стреляла из него. На нем нет следов — как на теле Кирилла нет пулевых отверстий. Возьми. — Она порылась в сумке и сунула Насте в руку флэшку на длинном черном ремешке. — Можешь использовать как хочешь. Там нет ни слова о Валько и о том, что я собиралась сделать, но есть многое, что поможет тебе понять меня. Я ведь не хладнокровная убийца, Настя… у меня просто не осталось выбора.
— Мне ничего не нужно… Я вам верю. — Настя вдруг обняла сидевшую у противоположной стены женщину.
— Идем! — вскочила на ноги Валерия. — Идем, я хочу, чтобы ты убедилась, что Валько умер без моей помощи!
— Нет… нет! — в ужасе взвизгнула девушка, представив, что сейчас в соседней комнате она увидит труп, но бухгалтер не слушала, рывком поставила ее на ноги и потащила за собой в глубь квартиры.
— Смотри! — приказала она, чуть подтолкнув онемевшую от испуга Настю в гостиную, где на полу лежал мертвый Кирилл. — Видишь — он лежит на совершенно сухом ковре, там нет крови. Нет следов борьбы… Смотри! — Валерия вдруг схватила свой бокал и осушила его до дна. — Видишь? Если бы в нем был яд — разве я стала бы пить его? Разве стала бы подвергать себя опасности, когда все уже вот-вот закончится? Я не могла не отомстить ему, понимаешь? Мы с Игорем даже не успели толком пожениться, а этот упырь ради денег…
Валерия вдруг заплакала. Она рыдала навзрыд, закрыв руками лицо, совершенно не заботясь о том, что ее кто-то видит в минуту слабости. Пружина внутри ее, которая сжималась два года, неожиданно лопнула, и холодная и расчетливая Наталья уступила место мягкой и ранимой Лерочке.
Внезапно она посмотрела на Настю и тихо спросила:
— Твоя юбка… она… красная?
— Да… — растерянно ответила Настя. — А что?
— Я вижу… я снова вижу красное, — захлебываясь слезами, проговорила Валерия.
«Дорогая Настенька, огромное спасибо тебе за книжку. Ты большая умница, я читала не отрываясь и не могла поверить, что это ты написала. Ты настолько хорошо прочувствовала, так точно все описала, что у меня перед глазами снова встало мое прошлое. И мой Игорь… Жаль, что ты его плохо знала. Но вышел он у тебя именно таким, каким и был в жизни. Желаю тебе успехов, дорогая, а если сможешь, приезжай ко мне — отдохнешь, наберешься впечатлений. У нас сейчас просто замечательно, улицы еще не успели пропылиться, зелень свежая, все цветет и радует глаз. Знаешь, Настюша, а ведь май, оказывается, самый лучший весенний месяц, как я могла этого не замечать несколько лет? Словом, приезжай, сама все увидишь. Обнимаю тебя. Твоя Лера».
Нажав на «Отправить», женщина в белой широкополой шляпе и легком брючном костюме закрыла маленький ноутбук и потянулась к чашке с кофе. В небольшом парижском кафе было мало посетителей — стояло раннее утро. Но эта дама была здесь завсегдатаем, и обслуживающий персонал успел привыкнуть к ее ранним визитам и долгим посиделкам.
Рядом сразу возник официант:
— Мадам, ваш кофе остыл. Я принесу другой.
— Не нужно, Жак. Принеси мне лучше бокал вина.
— Красного? — уточнил юноша, и женщина улыбнулась:
— Ты же знаешь, я не пью другого.
За неделю до свадьбы
Женщина в сбившемся набок черном платке выла в голос. Толпа сочувствующих притихла, все смотрели на обезумевшую от горя мать и на молодую светловолосую девушку в снежно-белом платье, лежащую в обитом розовым атласом гробу.
— Наташа-а-а! Наташенька, деточка моя-а-а! — бился в небольшом дворике голос женщины. — Вставай, солнышко мое-о-о!
Рядом стояла девушка лет двадцати, с такими же светлыми, как у покойницы, волосами и бледным лицом, покрытым едва заметными веснушками. Черный траурный наряд старил ее, заплаканные глаза с тревогой наблюдали за матерью.
— Лёлька, слышь, Лёлька, поднимай мать-то, ехать пора! — прошептала за спиной соседка, и девушка встрепенулась, обняла мать за плечи и забормотала:
— Мама, мамочка, ну, хватит, хватит… Нужно ехать на кладбище, мам…
Женщина подняла на дочь невидящие, опухшие и какие-то словно вылинявшие от слез глаза и прошептала:
— За что? Господи, за что — ее-то?
— Мама, ну мама, хватит уже, — взмолилась Леля, стараясь удержать на ногах обвисающую на ней мать.
— Да будь же проклята та тварь, что родила этого ублюдка! Чтоб ей на том свете…
— Так, все, Лиза, хватит! — решительно проговорила высокая худая дама в затемненных очках и кружевной черной наколке на сахарно-белых волосах. — Вставай, автобус ждет.
Вдвоем с Лелей они кое-как оттащили потерявшую рассудок женщину от гроба, развернув ее так, чтобы она не видела, как опускается крышка и бледное лицо Наташи, обрамленное светлыми кудрями, исчезает под ней. Леля только вздрагивала, ей хотелось зажать уши и не слышать ужасных звуков, отдающихся в голове и в сердце. Звуков, навсегда отрезающих ее от Наташки…
Ранним майским утром небольшой дворик двухэтажного ветхого дома на восемь квартир был разбужен истошным женским воплем:
— Серегу посадили! Серегу Ряшенцева посадили!
Елизавета Ивановна очнулась и вздрогнула. Крик бился в открытое окно квартиры на первом этаже, долбил в виски. Она встала из-за стола, за которым сидела часов с пяти, куря одну сигарету за другой, и отодвинула занавеску, вздувшуюся парусом от прохладного утреннего ветерка. Во дворе уже собиралась толпа — та самая, что всего две недели назад окружала ее саму на похоронах старшей дочери. Посреди стояла растрепанная от быстрого бега невысокая женщина в застиранном сером платье и стоптанных спортивных тапочках. Весь ее вид выдавал любительницу горячительных напитков — и тонкие руки, и исхудалая фигура, и испитое раскрасневшееся лицо, и лихорадочно блестящие глаза. От возбуждения женщина нетерпеливо подпрыгивала на месте и тараторила без умолку. До Елизаветы Ивановны долетело:
— …а мать евонная так орала, так орала! Все ментов за руки хватала — мол, не он, не он! Мол, любил он Наташку, жениться хотел! А участковый говорит — мол, кака така там любовь, когда все на Серегу твоего указывает? Еще и снасильничал ее, паразит!
Елизавета Ивановна почувствовала, как пол уходит из-под ног, а стены кухни вдруг отчаянно завертелись. Она едва успела ухватиться за край стола и опуститься на табуретку, хватая ртом воздух. Сергей… Сергей Ряшенцев, молодой человек Наташи, с которым она встречалась почти два года… Неужели это он сотворил такое с ее девочкой?
— Леля… Леля… — выдохнула Елизавета Ивановна из последних сил, но в дальней комнате этого не услышали.
Только услышав звук падающего тела, девушка прибежала на кухню. Мать лежала на полу у стола.
— Мама, мамочка, что с тобой? — взвизгнула Леля, с размаху приземляясь на колени, но та не отвечала, не шевелилась, вообще не реагировала.
— …и не переживайте, все в порядке будет с вашей матушкой, — но в голосе худощавого старичка-фельдшера Леля не услышала уверенности.
Она взяла безжизненную руку матери, лежавшей на носилках, и прижалась к ней губами. В придачу к Наташкиной смерти еще и обширный инфаркт у матери, и ей, Лельке, теперь только разорваться — сессия в институте, потом сразу летняя практика, нужно уезжать в город — а она не может оставить маму в больнице. В институте, видимо, придется оформить академический, потому что иначе просто не справиться со всем. Да. Нужно сейчас попросить тетю Надю побыть с мамой то время, что понадобится для сдачи экзаменов, — и ехать в город, в общагу…