Страница 83 из 117
«Но в самом деле, что она далась, эта эсэсовка! — рассердилась на себя Наталья. — Поймают, тогда и поговорим. Пойти посмотреть что ли, где она его соблазнила? От скуки».
Поднявшись с ящика, Наталья подошла к сараю. Открыла скрипучую дверь: сено, дощатые стены — больше ничего. Ничего особенного. Только воздух… Сам воздух пахнул на нее чем-то прекрасным и волнующим, тем, что таилось в запахе помятой травы, в увядших ромашках и васильках, — словно какой-то образ остался здесь, и жил, струился, шептал.
Покачнувшись, Наталья невольно закрыла глаза и прислонилась к стене сарая. Ей показалось, что кто-то позвал ее: «Натали!» Конечно, она узнала голос Штефана — она не забудет его никогда. «Вот, черт, что значит усталость и бессонные ночи! — одернула себя старший лейтенант. — Так можно просто помешаться. Это все от безделья. Что за дурацкая ситуация: ни работы, ни отдыха — жди. Сколько можно ждать?» Она бы давно вернулась, но распоряжение майора Туманова предписывало ей оставаться на месте. Впрочем, что случится, если она пройдется, например? Хоть воздухом подышит, да и успокоится. Интуитивно Наталье хотелось уйти подальше от этого сарая, который будил в ней какие-то неясные воспоминания.
— Эй, Бородюк, — позвала она шофера, — я пойду в лес, пройдусь немного. Голова болит.
— Да что Вы, товарищ старший лейтенант, — вскинул голову Васюков, копавшийся в вещмешке. — Как можно? Там же немцев — пруд пруди. Как же Вы одна-то?
— Не беспокойтесь, Васюков, — остановила его Наталья, — я тут, недалеко, вокруг поляны обойду. Ягоды посмотрю, грибы. А немцы… Что немцы… Они наверняка давно ушли. Что ж они все вокруг одного хутора крутятся? Поняли, что их обнаружили, и ушли подальше в глушь, день пересидеть. Так что в лесу теперь, похоже, больше наших, чем немцев.
— Вы хоть автомат возьмите, Наталья Григорьевна, — предложил ей Бородюк.
— Зачем? легкомысленно отмахнулась она. — Вы же рядом. Я лучше лукошко возьму, — и, подхватив валявшуюся за порогом пустую корзину, быстрым шагом направилась к лесу.
Несмотря на то что стояла середина сентября, днем было еще тепло. В лесу — полно черники и, пробираясь сквозь россыпи сизоватых сладких ягод, Наталья углубилась в воспоминания о том, как когда-то в детстве, на даче под Ленинградом, они всей семьей ходили осенью по ягоды и грибы.
Впереди что-то хрустнуло. Похоже, старая ветка. Наталья подняла голову и обомлела: прямо перед ней, в двух шагах, за массивным раскидистым деревом мелькнули немецкие мундиры, послышалось лязганье автомата.
Наталья отступила, намереваясь закричать, позвать на помощь Васюкова и Бородюка, но, оглянувшись, увидела позади себя только стоящий темной стеной лес — ни тропинки, ни дорожки. Увлекшись воспоминаниями, она не заметила, как ушла далеко от хутора и заблудилась. Пустая корзина выпала из ее рук — все тело девушки буквально онемело от страха. Руки и ноги отказывались шевелиться. «Вот и конец», — отчаянно мелькнуло в голове. Бежать бы, но силы покинули ее. Она застыла, обреченно ожидая своей участи…
— Halt! Hende hoch! — немцы вышли из укрытия. Их оказалось двое: мужчина и женщина. Оба в черной эсэсовской форме, изрядно испачканной и потрепанной. Мужчина — серьезно ранен. Его рубашка и мундир запачканы кровью, голова перевязана окровавленным, потемневшим бинтом. Он опирался спиной на ствол дерева, но в руках крепко сжимал автомат, который направил прямо на Наталью.
Женщина — невысокая, худенькая, с бледным, сильно осунувшимся лицом и короной темных волос, убранных косой на затылке, — стояла за его спиной и, как показалось Наталье, с сочувствием смотрела на нее. И снова что-то знакомое почудилось девушке в ее взгляде.
— Kommen Sie hier, — приказал офицер и указал дулом автомата на место перед собой. Наталья приблизилась. И вдруг увидела, что женщина за спиной эсэсовца — та самая немка, которую разыскивает Смерш! Та самая, которая соблазнила капитана и сбежала ночью из плена.
Забыв об опасности, Наталья во все глаза смотрела на нее. Почему ей так знакомо лицо этой женщины, где же они встречались? Немец что-то спрашивает, но Наталья не слышит его — она смотрит только на женщину, задавая себе один вопрос: где же, где?
И вдруг она вспомнила — словно прозрение сошло на нее. 42-й год, река, покрытая полевыми цветами поляна… Штефан протягивает ей фотографию. «Это кто? Твоя сестра?» — наивно спрашивает у него Наталья. «Нет, это моя мама», — отвечает он.
Ну конечно, как она сразу не догадалась! По портрету оперативника, правда, это было бы невозможно. Но сейчас, когда она видит ее… Его мать… Ну как же, конечно — это же его мать!
Еще одна картина с невероятной быстротой проскакивает в воспоминании: 12 июля 43-го, гибель Штефана и обгоревший медальон… Не выдержав, Наталья падает на траву — от волнения она теряет сознание и успевает только вскрикнуть по-немецки:
— Это Вы! Господи, это же Вы! Как же я Вас сразу не узнала!
Когда она пришла в себя, ей показалось, что минула целая вечность. Вокруг царило безмолвие. Еще не открыв глаза, Наталья прислушалась к тишине. Она различала мягкий шепот травы и легкое поскрипывание веток на ветру. Похоже, наступила ночь. Немцы наверняка ушли. И раз она может чувствовать, думать, слышать — значит, она жива. Они не убили ее — наверное, очень торопились или боялись шуметь. Но как же в темноте она найдет дорогу к хутору?
Забеспокоившись, Наталья открыла глаза и зажмурилась — яркий дневной свет ударил ей в лицо, ошеломив. То, что показалось ей часами, на самом деле явилось всего лишь минутами… День только разгорался. И немцы не ушли. Они были рядом. Вот хрустнула опять сухая хвойная ветка под сапогом, брякнул затвор автомата. Все повторяется, все пошло сначала…
Кто-то подошел сзади и остановился. Наталья зажмурила глаза в ожидании автоматной очереди — она вот-вот последует. Конечно, они заметили, что она пришла в себя. Еще шаг. Когда же? Приоткрыв веки, Наталья взглянула и снова увидела женщину в черной эсэсовской форме. Казалось, ее красивое бледное лицо заслоняет собой все голубое пространство неба между верхушками деревьев.
Нет, это не сон, не галлюцинация — она действительно видит над собой это лицо. Вот оно приближается, отчетливей становятся темные тени усталости под светлыми зеленоватыми глазами. Немка наклоняется и заботливо прикасается прохладной ладонью к щеке девушки. И вдруг улыбается. Как лучик солнца на блеклом пергаменте печальных губ — улыбка, которая все переворачивает, улыбка, которую невозможно забыть, улыбка Штефана играет на них.
— Я видела, как погиб Ваш сын, — произносит Наталья, приподнимаясь. Улыбка на лице женщины гаснет. Ее глаза темнеют и, широко раскрывшись, отражают всю бурю чувств, проносящихся в ее душе: страх, сомнение, удивление, недоверие. Наталья вскакивает и, взяв женщину за руки, начинает говорить, теряя от волнения мысль и начиная новую, недосказав предыдущую.
— Скажите, он выжил… тот немец… ну, которому я помогла тогда? Вы получили фотографию? Я там нарисовала…
Женщина недоуменно пожимает плечами и переглядывается с офицером, который стоит за ее спиной, держа по-прежнему автомат наготове. И только тут Наталья замечает, что она говорит по-русски и они не понимают ее.
— Извините, — с виноватой улыбкой она переходит на немецкий, потом замолкает, стараясь унять волнение и сдержать слезы, которые вот-вот хлынут из глаз. Но все усилия тщетны: она не может совладать с собой — она начинает дрожать, слезы катятся по щекам, зубы стучат, голос не слушается, мозг с трудом подбирает подходящие слова.
Видя, что происходит с девушкой, немка сочувственно берет ее за локоть, поддерживая, — ей кажется, что Наталья, смертельно бледная, едва держится на ногах.
— Кто Вы? — спрашивает она у русской девушки. — Откуда Вы знаете моего сына?
Немного успокоившись Наталья старается объяснить и злится на себя, что не может справиться с нервами. Ей кажется, что она в один момент забыла язык, который знала с детства.