Страница 7 из 91
Я все еще продолжаю пребывать мыслями в том времени, когда перебежками двигался между деревьями, посеченными осколками. Воздух был пропитан запахом железа и свинца. Он дрожал от разрывов снарядов, которые повергали нас в ужас. Казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки. Парк был покрыт снегом и грязью и имел заброшенный вид. С каким чувством облегчения мы, наконец, оставили крутые склоны и лощину у реки Кузьминка. Но там остались застывшие наши друзья и однополчане, лежавшие рядом с разбитой тропой в неестественных позах — в изодранном и грязном обмундировании, обезображенные. Были ли это немецкие снаряды, которые накрывали нас у Большого Екатерининского дворца? Наталья, переводчица, говорит, убежденная в своей правоте: «Разумеется. Все они фашистские!» Останемся, Наталья, каждый при своем мнении. Спустя два с половиной часа мы вновь катим по Невскому проспекту.
Разве не внушал я себе, что город Петра каждым метром своих улиц, каждым кусочком кирпичной кладки является застывшим в камне историческим документом? Разве не стал он после того, как его переименовали в Ленинград, символом самоотверженности, сопротивления и несгибаемости его защитников? Разве не использовал коммунизм тем самым любую возможность патетически демонстрировать свои достижения и завоевания? Откуда теперь эта ложная скромность? Тот, кто хочет иметь дело с реальностью, тот сталкивается с именем Сталина и с одним из многочисленных доказательств его бесчеловечной жестокости.
Как рассказывают историки, в апреле 1944 года после отступления немецких оккупантов жители освобожденного города создали в Соляном городке музей, куда свезли около 60 000 экспонатов, разместив их на территории площадью в 30 000 квадратных метров. В нем в массовом количестве были собраны свидетельства блокадного времени: от голодного пайка жителей, до немецкого карабина «98к», от тяжелого орудия осадной артиллерии до танка «Тигр», от блокадного дневника до кусочка хлеба, состоявшего на одну треть из жмыха, целлюлозы и отрубей. Спустя пять лет музей внезапно закрыли, директора арестовали, а экспонаты конфисковали сотрудники НКВД. Таблички на Невском проспекте, которые предупреждали о местах, наиболее опасных при артиллерийском обстреле, были замазаны краской. Гонениям подвергалась литература об осадном времени, в том числе и художественный фильм, запрещенный цензурой. Статистические данные были засекречены. Запрещено было даже просматривать ленинградские газеты военного времени. Возрождение города все больше тормозилось из Москвы. Стали поговаривать, что город пережил немцев, а вот удастся ли ему пережить Кремль, это еще неизвестно?
Официально органы и средства информации больше ни слова не говорили о блокадном времени. Его не стало по воле Сталина. А затем начинают исчезать навсегда люди, которые во время войны играли заметную роль: инженеры, ученые, партийные работники. Ходят слухи о том, что они готовили заговор во время блокады, были в сговоре с немцами и пытались, как когда-то, вновь сделать Ленинград столицей.
Сталин использует старое соперничество между Москвой и городом на Неве для развязывания кровавой оргии. И это не в первый раз. Когда в 1934 году глава ленинградской партийной организации Сергей Миронович Киров гибнет от пуль молодого человека — Леонида Николаева, то Сталин через свое доверенное лицо — Жданова ликвидирует около тысячи человек, а десятки тысяч чиновников, членов партии и комсомольцев отправляются в лагеря. Улицы, площади, даже знаменитый Мариинский театр переименовывают в честь Кирова. Но все чаще тайком курсируют слухи, что Сталин лично приказал убить его. Киров стал для него слишком значимой фигурой.
Но Андрей Александрович Жданов, 49-летний украинец, настоящая фамилия которого была Раковский, сыграл свою зловещую роль не только в Ленинграде. Он быстро завоевывает страшную славу как сталинский посол смерти, организуя для своего шефа убийства отдельных неугодных партийных работников и массовые ликвидации партийных организаций, получивших слишком большую независимость, как, например, в Уфе, Казани и Оренбурге. Во время блокады заносчивый и необразованный партийный секретарь удостаивался неустанных похвал. Но сегодня, когда петербуржцы уже не подчиняются всесильной коммунистической партии, его зверства и цинизм больше не прославляются. Теперь все знают, что он изысканно питался, ни в чем себе не отказывая, в то время как прямо на улицах люди умирали от голода.
После войны его влияние в Политбюро еще больше возрастает с назначением ответственным за проведение политики партии в области культуры. Он терроризирует деятелей искусства и ученых, которые надеются, что после долгих лет страданий наконец-то смогут более свободно заниматься своим творчеством. Жданов клеймит позором поэтессу Анну Ахматову как «типичную представительницу никчемной, чуждой народу безыдейной поэзии» и способствует ее исключению из Союза писателей. Он исходит злобой в адрес литераторов — Пастернака и Катаева, третирует композиторов Прокофьева, Шостаковича и Хачатуряна, выступая против «ядовитого дыхания» их «буржуазной музыки».
Анна Ахматова, чей муж, поэт Гумилев, был расстрелян ЧК в 1921 году как участник монархического заговора и чей сын как «член семьи врага народа» страдал долгие годы в лагерях, позднее познакомилась с историком-искусствоведом Пуниным. Затем она получила известие о том, что в начале 50-х годов он умер в лагере при невыясненных обстоятельствах. Сама она во время блокады записалась добровольцем в противовоздушную оборону. В одном из своих стихотворений она говорит так:
Она могла до этого уехать в эмиграцию в Париж. Но она осталась.
Ждановского неистовства по поводу свободомыслия, кажется, все-таки не хватает, чтобы сохранить к нему благожелательное отношение со стороны Сталина. Видимо, он все же чересчур перестарался, восхваляя город Петра Великого, который представляет собой окно Российской культуры на Запад. А Сталин этот город ненавидит. Кроме того, не только Жданов видит себя преемником Сталина. Едва лишь распространилось известие о его смерти в конце августа 1949 года, как начинают ходить слухи: Сталин вновь убрал одного из тех, кто попытался идти вразрез с планами своего хозяина. Может быть, это Берия или Маленков, которые охотно видели бы себя на вершине власти, позаботились о его кончине? Или этому содействовали еврейские врачи, на которых Сталин возложил в 1953 году ответственность за загадочную смерть ряда высоких партийных работников? Официально говорилось, что Жданов умер от рака.
С каким благоговением рассматривал я мальчишкой в Берлине скульптуру Андреаса Шлютера «Умирающий воин» и потускневшие от времени знамена фридерицианских полков. С каким волнением глазел я на полевые орудия Первой мировой войны, чьи ржавые и выработавшие свой срок стволы были по указанию победителей продырявлены и приведены в негодность, и которые мне затем напоминали больше о так называемом Версальском договоре, чем о мирных инициативах английского премьера Вильсона. Почему сегодня нет ничего такого подобного, почему нет огромного музея Великой Отечественной войны в Санкт-Петербурге? Может быть, тень Сталина и после его смерти все еще всесильна?
Я спотыкался о покореженный тротуар и выбоины на проезжей части, прочувствовал, какую угрозу представляло наводнение для города, благодаря которому он, в первую очередь, сохраняет свое волшебное очарование. Я восторгался фасадами зданий, колоннами, пилястрами, скульптурами, орнаментами, кариатидами, которые описывал с такой любовью Иосиф Бродский. Я пристально рассматривал Дворцовую площадь, и передо мной вставала, почерпнутая из каких-то исторических книг, картина Кровавого воскресенья 1905 года, когда злосчастный Николай II отклонил просьбу выслушать мольбы бедняков и сам бежал из города. Я представил себе, как его подхалимы-придворные распорядились открыть огонь по толпе и как кровь сотен убитых и раненых окрасила булыжную мостовую.