Страница 17 из 91
О том, насколько большими были иллюзии и цинизм тех, от кого зависело принятие решения, свидетельствует такой пример: на сообщение передовых наблюдателей 215-й дивизии о «нескольких колоннах русских, взбирающихся на берег Волхова и исчезающих в прибрежных лесах», накладывается такая резолюция вышестоящих штабов: «Вам чудятся призраки»!
Вообще в эти дни и та, и другая сторона во многом тешат себя иллюзиями… Немецкое командование пускает пыль в глаза себе и своим подчиненным, заверяя, что немецкий солдат по своему изначальному предопределению и в силу своих боевых качеств обязан одержать окончательную победу. Нехватка людей, танков, оружия легко восполнима. Разве Гитлер не провозгласил 4 мая 1941 года в рейхстаге о том, что для немецкого солдата нет ничего невозможного?
Русские полагаются на свое численное превосходство и на ослабление немцев за счет непрерывных атак, которые приносят последним потери. Они строят свои расчеты на «русском паровом катке» и на принципе «Всех не перебьешь!», с которым еще в царское время солдат гнали в бой. Так мы читаем у Франца Куглера в «Истории Фридриха Великого» о битве под Цорндорфом в 1758 году: «И хотя первые шеренги русских уже были уничтожены, на их место так же решительно вставали следующие. Их также сметали, но вновь за счет подхода других сил их ряды смыкались. Они создавали из тел погибших неприступный вал для противника, который мог быть преодолен не иначе, как после уничтожения всех оставшихся русских солдат».
Генерал Эйзенхауэр описывает в некотором замешательстве свой разговор с маршалом Жуковым, который так заявил ему: «Когда мы попадаем на минное поле, то наша пехота продолжает наступление, как будто его и нет в помине»! «Потери от противопехотных мин, — аргументирует Жуков, — ведь, по существу, аналогичны тем, что возникают при артиллерийском и пулеметном огне, когда немцы обороняют свои позиции только лишь за счет сильной группировки войск без использования минных полей».
Комиссары гонят своих солдат вперед, призывая их добывать у немцев отсутствующее продовольствие. А советские генералы убеждают в своих письменных распоряжениях, что на самом деле вовсе нет никаких трудностей, есть лишь только слухи, распространяемые вражеской агентурой.
Немцы преподносятся в советских пропагандистских материалах исключительно, как «фашистские людоеды», которых надо уничтожать, как «бешеных собак». Словотворец Илья Эренбург в издевательском тоне составляет открытое письмо некоей фрау Гертруде Хольманн в Германию: «Ваш Густав убит. Он лежит на Волхове, занесенный снегом. Здесь нет ничего, кроме белого, безжалостного снега. И Густав лежит в нем лицом вниз… Убитые немцы так будут там лежать до весны, подобно замороженному мясу в холодильной камере…»
А генерал армии Жуков и командующий 54-й армией Федюнинский призывают войска 1 января 1942 года «уничтожать немецкое двуногое чудовище на подступах к великому городу Ленинграду»!
Немцы негодуют из-за того, что «Иван, не считаясь с потерями, пытается расширить участки прорыва». Но совсем по-другому это звучит, когда они сами оказываются в подобной ситуации. Тогда они «героически ведут бой за каждый метр земли, прорывая вражескую позицию».
Когда же солдаты разговаривают между собой, не испытывая какого-либо идеологического надзора, то немцы вдруг признают «мастерство русских в строительстве деревянных домов и мостов». Немецкие солдаты не скрывают своего уважения к русскому противнику, который уже полгода не прекращает вести бои, неся при этом огромные потери. Поэтому «признаются заслуги советских парней из 7-й танковой бригады». А в перехваченных русских радиограммах не раз можно услышать о том, что никто не ожидал того, что «фрицы смогут так долго удерживать свои позиции». Действия немецкой пехоты оцениваются как «умелые», а их артиллерия — как «великолепная». Войска, находящиеся по обеим сторонам линии фронта и живущие совсем в другом мире, получают представления о противнике не только из пропагандистских материалов.
Конечно, они убивают друг друга в скопившейся, в слепой ярости, в состоянии аффекта. Но чаще всего это те, кого к этому состоянию подтолкнули, псевдогерои, находившиеся в тылу, команды экзекуторов СД, палачи НКВД, которые без всякого для себя риска тешатся этим, превращая войну в смертоубийство.
Но сейчас нет времени и места для прокламаций и проклятий. Как это бывает в большинстве случаев, когда боевая мощь наступающей стороны сконцентрирована на узком участке фронта, передовая линия обороны пробивается в этом месте подобно стене, которую непрерывно буравит дрель. За первые шесть дней Волховского наступления 126-й пехотной дивизии, где плечом к плечу вместе бьются уроженцы Вестфалии и Восточной Пруссии, пришлось отразить 109 атак. Обе стороны несут при этом огромные потери. Однажды приходится отразить одну за другой семь атакующих волн, направленных на расшатанную немецкую оборону. Это означает, что ни один немецкий пехотинец, ни один красноармеец не имеет возможности перевести дух, сдвинув на затылок стальную каску после огромной психологической и физической нагрузки. Ужас боев не оставляет в покое ни днем, ни ночью. В полосе прорыва, который зияет на этом участке Волховского фронта, лежат 15 000 убитых красноармейцев.
Спустя несколько дней русским удалось прорвать немецкие передовые позиции на стыке между 215-й и 126-й пехотными дивизиями, где ширина фронта составляла 15 километров. Солдаты, находившиеся на некоторых опорных пунктах и остатках укреплений, оказались в окружении. Но они продолжали оказывать отчаянное сопротивление, пока не погибли все до одного. Позиции, оборудованные для круговой обороны, на флангах еще удерживаются, но и там погибают и замерзают сотни солдат, не получающих поддержки.
Вторая советская ударная армия ворвалась в глубь немецкой обороны, как огромный поток воды при прорыве плотины. Ее передовые отряды углубились почти на 100 километров в тыл 18-й армии. Возник новый фронт протяженностью 200 километров за позициями немецких дивизий, находившихся под Ленинградом и на Волхове. Наступающие советские войска уже начали подводить сюда дальнобойную артиллерию и доводят численность своей группировки в этом районе до 180 000 человек.
Ранним утром в один из таких судьбоносных дней длинный серый воинский эшелон получает сигнал к отправке. Выбрасывая клубы пара, локомотив приходит в движение. В какой-то момент колеса проворачиваются вхолостую. Шипят клапаны. После этого паровоз медленно сдвигается с места. С грохотом лязгают сцепки вагонов. Один из санитарных эшелонов, называемый на солдатском жаргоне «экспрессом с мороженым мясом» (по аналогии с названием медали за участие в зимней кампании 1941–1942 гг. — Ю. Л.), отправляется на родину. В одном из вагонов, в которых раненые молча лежат на трехъярусных больничных койках, обер-ефрейтор Р. пристально всматривается лихорадочными глазами в матрац над его головой. У него одно из лучших, привилегированных мест, и он теперь может даже смотреть в окно. Но головы он не поворачивает. Боль и лекарства сделали его безучастным к окружающему миру. Он слишком слаб, чтобы говорить. Его беззвучный шепот невозможно понять. У него зудит кожа на голове, которую он хотел бы теперь почесать. Желание становится для него пыткой. Но сделать этого он не в состоянии. У него нет больше рук. Пальцы ног сильно болят, он это чувствует совершенно отчетливо. Но он знает, что этого не может быть. Ног у него тоже больше нет.
Обер-ефрейтор был посыльным в одном из батальонов, которые продолжают противостоять прорывам русских на Волхове даже после того, когда те просочились через немецкие позиции на флангах. Ему дали приказ во что бы то ни стало доставить на просеку и к опушке леса боеприпасы. Он тащил их за собой, пока у него не онемели руки. Он продолжал бежать даже тогда, когда заметил, что больше не чувствует ног ниже колен. Тогда он пополз на коленях и локтях, повесив на шею четыре ящика с пулеметными лентами. Обратно он доставил их уже пустыми. После чего потерял сознание.