Страница 12 из 13
— Ты хоть понимаешь, с кем торгуешься? — небрежно спросил Сильвер…
Туситалу отнесли вниз и положили на широкий диван. Он лежал совершенно спокойно, и можно было подумать, что хозяин дома забылся крепким сном.
— Свет маяка! — крикнул Туситала. — Я вижу свет маяка, построенного отцом! Отец… Свет маяка зовет меня!
Страха уже не было. Существовало только одно желание: идти на свет.
Сильвер усмехнулся:
— А теперь ты слишком торопишься, создатель. Зачем? Туда, куда направляемся мы с тобой, не опаздывают. Создатель, один твой вопрос остался без ответа, не так ли? Помнишь, ты хотел знать, почему к тебе прихожу именно я. — Лицо Сильвера сделалось абсолютно серьезным, и он спокойно произнес: — Я — твое проклятье. — Помолчав, давая возможность Туситале вдуматься в смысл сказанного, он продолжил: — «Пятнадцать человек — на сундук мертвеца!» вот самая знаменитая твоя фраза. Она переживет века.
— Но ее придумал не я! — возмутился Туситала.
— Это уже не важно, создатель. Запомни: сколько бы лет ни прошло, стоит кому-нибудь сказать: «Джон Сильвер!» — сразу рядом возникнет и твое имя. Имя певца приключений и интриг, певца пиратов…
— Я написал лишь один роман о пиратах, все остальное — совершенно о другом. Я никогда не был авантюрным писателем, я…
Но Сильвер не дал ему договорить:
— Я! Не ты, а я стану расти в глазах потомков! Я буду становиться огромным и всесильным! Моя жизнь и вот этот костыль закроют все, что ты написал. Самого тебя закроет фигура одноногого пирата Джона Сильвера! — Сильвер захохотал. — Теперь ты понял, кто я такой, создатель? Я слава твоя и твое проклятье!
По щекам Туситалы катились слезы…
— Мама, он плачет. — прошептал Ллойд, — сделай что-нибудь.
Суанатуфа рухнул на колени у постели Туситалы, опустил руки на плечи хозяина.
— Туситала, не уходи в царство духов. — В голосе Суанатуфы была не просьба — мольба. — Ты не можешь так уйти. Суанатуфа долго молчал. Суанатуфа не виноват перед Туситалой. Зачем же Туситала уходит, оставив Суанатуфу одного в безмолвии? Зачем?
Тишина была ему ответом. Такую тишину надо бы, но очень не хочется, называть мертвой.
Плечи Суанатуфы затряслись. Генри подошел к нему сзади, обнял, отвел от постели хозяина.
Фаума стояла у окна. Глаза ее были сухи она знала: когда плачут мужчины, женщина должна оставаться стойкой.
— Это ты, одноногий моряк, виноват во всем, — прохрипел Туситала. — Это ты не позволил мне доработать, дописать, добраться до главного моего сокровища. «Уир Гермистон» погибнет из-за тебя!
— Мы квиты, создатель. Ты тоже не дал мне завладеть моими сокровищами.
— Это не по-мужски — сводить счеты, — застонал Туситала. — Какого черта я создал тебя таким?
Все слышали, как стонет Туситала, но никто не знал, как можно остановить уходящую от него жизнь. Были испробованы все микстуры, лекарства, снадобья — ничего не помогало.
Тогда Сими достал «бутылку сатаны» и взмолился:
— Бутылка, если ты на самом деле хоть на что-то способна, дьявольская бутылка, сделай так, чтобы Туситала не уходил в царство духов. Туситала побеждал духов! Туситала узнал правду! Кто же будет глядеть за горизонт, если он уйдет? Пусть духи подождут — Туситала должен остаться.
Странный дух внутри бутылки замер и никак не реагировал на слова Сими. Тогда Сими затряс бутылку изо всех сил. Он тряс ее с такой яростью, что бутылка выскользнула у него из рук и, казалось, еще не долетев до пола, разбилась на мелкие осколки…
— Но послушай, Сильвер. — В голосе Туситалы задрожала радость. — Ведь я не убивал тебя. Капитан Джон Сильвер не добыл своих сокровищ, но зато он остался жить. Почему же ты хочешь, чтобы я умер?
— А кто сказал тебе, что ты умрешь? Кто сказал тебе такую глупость?
Свет маяка становился все ярче, он был таким теплым и родным, что Туситала ощутил полное спокойствие и даже легкость. Он положил руку на плечо Сильверу и пошел за старым пиратом.
Успел подумать: «Бедная Фэнни, она уверена, что мне сейчас больно», — и вступил в полосу света. И свет поглотил его.
…Ваилима погрузилась в сон, и, казалось, вместе с ней затих этот бескрайний лесной, морской, земной мир. Птицы утром никак не могли проснуться, а проснувшись, пели хриплыми простуженными голосами, будто стесняясь чего-то.
Глава тринадцатая
самая маленькая, но, возможно, самая главная
Самое печальное место на земле — дом накануне похорон. Потому что нет и не может быть ничего трагичнее, чем незавершенность смерти. Нет и не может быть ничего печальнее, чем ожидание прощания, после которого не будет встреч.
Матаафа сидел в гостиной Ваилимы, смотрел на погасшие угли камина и думал о том, что построить дом это еще полдела. Зажечь в доме огонь — вот дело, достойное настоящего мужчины. И еще он думал о Туситале — о том, что великий человек велик не столько своими поступками, сколько самим своим присутствием. Стоит такому человеку уйти, и каждому кажется, что в нем самом стало чего-то недоставать.
Его мысли прервал приход Фэнни.
Матаафа вскочил, чтобы успеть поздороваться первым.
— Любовь, Аолеле!
— Любовь, великий вождь! Я узнала, что ты в доме Луиса, и пришла поблагодарить за все, что ты делаешь для него.
— Я? — удивился Матаафа. — Аолеле ошибается. Матаафа ничего не делает для Туситалы. Это все люди, Аолеле, просто люди.
— Я благодарна Матаафе. Прошу прощения у вождя, что не могу разделить с ним стол. Матаафа мудр, он поймет меня и не осудит.
Слегка поклонившись, Фэнни пошла наверх: в эти дни она часто приходила в кабинет мужа, сидела там недолго. Надолго пока еще не хватало сил…
Никто не видел, чтобы Фэнни плакала. Никто не слышал от нее слов печали. Но, едва взглянув на Фэнни, Матаафа понял: это женщина, потерявшая свой огонь. Матаафа знал: такой огонь обязательно должен гореть в каждом человеке, но в одиночку его не зажечь.
Раздумывая так, Матаафа снова сел у погасшего камина.
В гостиную вбежал Сими, упал на колени перед Матаафой и, задыхаясь, сказал:
— Сими видел… Там… Там… Воины Лаупепе!
Это тревожное сообщение не произвело на Матаафу ровно никакого впечатления. Он продолжал сидеть так же спокойно, и Сими подумал, что вождь не расслышал его слов.
Вошел Генри и с порога закричал:
— Я не понимаю, в чем дело, мистер великий вождь! Они пришли, эти люди. Их море! Это черт-те что! Они, по-моему, уже сами забыли, кто из них за Матаафу, кто за Лаупепе. В чем дело?
— Воины Лаупепе пришли рубить Дорогу Скорби к месту последней стоянки Туситалы, — спокойно произнес Матаафа. — И воины Матаафы пришли за тем же.
— Я не понимаю… Лаупепе, Матаафа — вы были злейшие враги, ваши воины уничтожали друг друга и вдруг… — Генри был явно обескуражен.
— Это люди, мистер Моор, — улыбнулся Матаафа. — Это люди.
Ваилима оживала. Дом и его окрестности наполнялись людскими голосами. И сквозь шум голосов был слышен стук топора.
По Дороге Скорби на вершину горы Раэа несли гроб Туситалы. И когда уставали воины Матаафы, воины Лаупепе сменяли их в этом скорбном пути.
На могилу положили камень. На камне выбили слова:
Никогда не раздастся выстрел на этой горе, никогда стрела, пущенная рукой умелого охотника, не взлетит здесь, никогда вооруженный воин не пройдет по Дороге Скорби. Навсегда запрещена здесь охота, и птицы могут спокойно петь на могиле Сочинителя Историй.