Время гарпий

— А что с ним стало? Ну, что стало с Архилохом? — спросила Вероника, уже догадываясь об ответе.

— Убили, конечно. Вот как чуть-чуть на твоих глазах не прикончили Каллиопу под соусом «борьбы с терроризмом». Его в точности так же «внесли в список», дали понять, что прикончившему его — «ничего не будет». Так и случилось. Про Архилоха нынче мало кто знает, хотя все слова при его жизни — подчинялись только ему. То, что он без утайки рассказывал все о себе, это полбеды. Ему ставилось в вину, что в его критике не было ни друзей, ни врагов, обо всех он говорил… не слишком почтительно.

— Как и нынешняя Каллиопа, — заметила Вероника. — Ей многие боятся писать, потому что она очень точно разбирает сказанное, что человек бы предпочел скрыть. Многие на нее злятся… очень многие.

— Люди скрывают то, что в результате непременно приводит к разрушению личности, — ответила Эвриале. — А настоящее искусство помогает душе стать цельной, полностью раскрыться! Взгляни на эти лица… А ведь можно было лишить людей такого праздника, гораздо проще, чем позволить им оттаять от смертельного холода войны. В «Снегурочке» заложена высшая правда! Открыть свои чувства перед всеми, стать искренним и честно признаться в любви… это весьма и весьма опасно. Можно превратиться в холодную лужицу. Но вот Купава с Лелем всегда были искренними, они жили, не пряча своих чувств, им не надо делать никакого усилия, чтобы полюбить, они и так любят все сущее.

Но я… я никому была не нужна с этой моей любовью! Я чувствую, что ненавижу эту любовь! — со слезами обернулась Вероника к Эвриале.

— Не одна ты так думаешь, — спокойно возразила та. — Любовь, это ведь свойство души. Оно есть или его нет. Боль испытываешь, когда тебе кажется, что оно никому не нужно. Там от души требуется почти божественное великодушие, не каждый на него способен. Гораздо проще жить без любви, но ты же знаешь, какой это божественный восторг! Укорять себя за любовь и смысла не имеет, как не имеет смысла искать ее источник. Она дается нам как жизнь, не спрашивая, догадываемся ли мы о ее цели и смысле.

— Да… Знать бы, зачем все это?

— О! Вопрос не по адресу! — легкомысленно ответила Эвриале. — Знать бы, какую практическую ценность имеют все эти чудесные дары, трогающие душу, заставляющие сильнее биться сердце… Лишь спустя многие годы выясняется, как они необходимы… Все эти люди могли не пережить зиму без этого потрясения «Снегурочки». Видишь, даже в буфет не идут, им кушать не на что. После такой войны их ждет самая страшная зима 1946–1947 года…

— Нет, я понимаю, что это нужно…

— Да, ты просто до конца не понимаешь, как сложно нести по жизни эти дары тем, кому они достаются вне нашей логики или желания. Каждый ведь считает «почему это досталось ему?» Вот и про Лемешева все говорили, что ведь он из бедной крестьянской семьи, после ремесленного училища и школы красных кавалеристов… за что ему такое? Каждый хочет сейчас оказаться на его месте, представь себе. Все видят лишь триумф на сцене, не зная, сколько раз он в отчаянии хотел бросить все. Он на пике формы, но за каждый выход платит кровью. И лишь спустя годы те, кто сейчас критикует его за «пошлость», «кривляние» и «популизм», поймут, насколько он именно сейчас, в этом голодном послевоенном году был нужен со своей каватиной Берендея… И ты ведь не знаешь, кто его травил? У него сегодня, прямо после спектакля будет партийная разборка.

— Нет! Я ничего такого не знала! У меня мама была поклонницей Сергея Яковлевича, все знали, что его очень любят…

— А ты об этом не знаешь только потому, что, вставая на пути музе, человек неминуемо лишается будущего. Эти люди так и остались в прошлом, считая, что наступило «их время». Но только потому, что этими государственными переворотами, революциями и идеологиями… что?

— Что?

— А то, что люди, не следующие божественному Промыслу, пытаются произвольно изменить ход истории! Они этого и не скрывают! «Кто был ничем, тот станет всем!» Правильно бывший директор этого театра, которого выгнали у всех на глазах, говорил: «Кто был ничем, тот ничем и останется!»

— Да, я помню эти кадры, — отозвалась Вероника. — Его наш бывший министр культуры выгнал прямо у входа в театр.

— И так же Лемешеву угрожали, что его в театр не пустят! — заметила Эвриале. — Мол, слишком он «слащавый»! А на твоих глазах прославленного премьера прямо у входа в театр остановила серость, ничтожество, бюджетный вор! И он в себя верит, а ты — нет! И пока ты не поверишь в себя, он так и будет думать, что имеет на это полнейшее право, раз «наступило его время».

— Но почему… я?

— Понятия не имею! Я бы тоже предпочла, чтобы на твоем месте оказался мужчина, серьезный ученый, как это было всегда! Впрочем, я ведь и сама не знаю, как это получается, потому что не помню, как появилась сама, почему появилась именно такой… Думаю, тебе надо смириться и принять все таким, какое оно есть. Ты — муза с циркулем и небесным сводом! Ты — муза цифр и расчетов! Будь добра, соответствуй своему предназначению!

— Вы что-то говорили о том, что… ну, если кто-то встанет против муз…

— О да! Будь добра, отслеживай это в круге муз, как помогла придать гласности эти списки на уничтожение. Сейчас и понимаю, почему это я вспомнила историю Архилоха. Его убили на острове Наксос. А жизнь у него… мягко говоря, не получилась, поэтому многие считали, что и жалеть его не стоит. Вот только дельфийский оракул вначале отказался отвечать на вопросы наксосца Калонда, сразившего Архилоха, поскольку от его руки погиб великий поэт. А потом Дельфы обходили все рожденные на острове. А в античности именно Дельфы определяли хоть истории, а не Политбюро ЦК КПСС. Верь своему сердцу, Урания!

11. Полигимния

— Николенька, тебя наша примадонна к себе зайти просит, — ласково глядя в лицо премьеру балета, сказала сухонькая интеллигентная старушка, которую в театре все звали Глашенькой. На ее обычно приветливом личике с подведенными карандашом губами, не было и тени улыбки, поэтому Николай понял, что отвертеться не удастся.

Он обреченно вздохнул, опустив плечи. На его лице отразились смешанные чувства. Возможно, он поступил опрометчиво, попросив их оперную диву подписать обращение к президенту страны — в поддержку своей кандидатуры на пост директора театра. Ему казалось, что она должна была лучше других осознавать, насколько гибельным и невыносимым становилось положение, когда театром руководили люди без специального образования, соответствующей культуры и творческого опыта. В письме, которое уже подписали ведущие деятели культуры, прямо говорилось о необходимости освободить от должности нынешнего директора.

Накануне они уже вполне душевно поговорили, полностью отдавая себе отчет, что если руководство театра не сменится, погибнет последний оплот классического искусства. Сколько лет они вместе смотрели на огромный котлован, разворочанный на месте «реконструируемого» исторического здания театра, понимая, что вряд ли смогут вернуться в уничтоженные родные стены. Николай был один из немногих, кто резко критиковал «реконструкционные работы», затянувшиеся на шесть лет с увеличившейся в десятки раз стоимостью работ, открыто называя подобные «мероприятия» — вандализмом. Для восстановления театра и прекращения этой бесконечной «реконструкционной деятельности», ставшей поистине «черной дырой» бюджета столицы — он сделал куда больше их директора, являясь членом Совета по культуре и искусству при президенте.