Время гарпий

Часики поперхнулись, закашлялись. Нижний ящик у них выдвинулся, а в нем стоял небольшой поднос с красиво нарезанным лимоном и бельгийским шоколадом ручной работы. Возле подноса играли алмазными гранями две стопки с коньяком.

— Как вспомню этих нервных озлобленных на всех женщин, сразу все в горле пересыхает, — пояснили часы, опрокидывая прямо на себя рюмку с коньяком. — Чего сидишь? Пей! Говорим вообще-то на полном серьезе о когда-то закрытом знании, превратившемся сегодня… в сказочку для убогих и отверженных. Без коньяка не проникнешься. За экстервизм!

Коньяк был без спиртового привкуса, терпким и душистым. Больше всего ей понравилось, что выпитая рюмка тут же снова полнилась сама собой. А вот с шоколадом такого не получалось, шоколад часики подгребали под себя двумя лапками, перемазав коричневыми разводами старинные карты в стиле рококо.

— С мойрами есть несколько тонких моментов, на которых удалось сыграть, — продолжили часы, чавкая лимоном. — С одной стороны, они определяют момент смерти человека и заботятся, чтобы никто не прожил дольше положенного ему срока. Они отслеживают смену времен и поколений, чтобы никто здесь «не задержался», чтобы время никто не останавливал. На самом деле это вовсе не богини судьбы и смерти, как их обычно воспринимают, особо не задумываясь, на чем Вселенная держится. Да кто нынче о таких вещах задумывается? Нынче ведь «выживают», а не живут, забывая, что другой судьбы мойры не дадут. Поэтому мойры — богини закономерности и порядка в мире, а также… внимание, мин херц! Они, как и горгоны, хранительницы всех проявлений души. А как дочери Ночи, мойры — сёстры и союзницы эриний, ночных кошмаров всех, кто нарушил человеческие божеские законы, но ушел от возмездия. Так я им говорю, что за дела? Некоторые тут обыски проводят, с эскрутизмом борются, а их все равно под КамАЗ пустят раньше времени, не посоветовавшись с мадам Атропос. Так можно у них то, что от КамАЗа останется… как-то аккуратненько в другое место подвязать? Ферштейн?

— Насколько я поняла, мне дается еще немного времени, — сказала она, с удовольствием прикладываясь к коньяку. — Коньяк замечательный! Надо перед обыском все же людям коньяк давать, это вообще редкие садизм — устраивать такое в мирное время и без анестезии. Так какое условие они там поставили?

— Ты должна собрать всех своих сестер! Как в орфическом гимне, которым ты от придурков с гипнозом закрываешься, — ответили часики, покачиваясь. — А знаешь, я раньше Атропос считал редкой зверюгой. Между нами, конечно. Приходилось уже просить, знаешь ли, за Каллиоп. В твоем случае на успех даже не рассчитывал, если честно. Ты ж у нас нынче кто? Ты у нас нынче народная сказительница каких-то сказочек! А в общественном плане — какая-то эстермалистка. А где эпос? Где героизм, я спрашиваю? А какая мелкая в твоих сочиненьях натура? Пишешь про каких-то пыжиков… Где брутальный мужчина средних лет, всегда готовый… на все такое. Ну, ты меня поняла. Очень на это рассчитываю.

— А я откуда такого тебе возьму? — возмутилась она. — Где я бы такого увиделато? Сегодня полдюжины служивых у меня в доме топтались, а как куртки надели… вообще стали все на одно лицо! А лицо… как яйцо. Или задница. Ни глаз, ни родинки… Думаешь, если б я Ахиллеса нашла, то сама бы такому на шею не кинулась? Фиг бы я его вам описала! Потому раньше Каллиопами женщин и не назначали. Я бы свою личную жизнь устроила, а не романы бы писала. Нафиг мне эти двести наций сдались с ихним экстремизмом! Я бы всем две фиги выкрутила бы! Вот, гляди! Я бы такого себе оставила!

— Что, я фиги не видел? — неуверенно ответили часы, с трудом расставляя лапки пошире. — Видал я фиги и побольше. А ты с Гомера пример бери! Он вообще ни черта не видел! От рождения! А какие у него герои… Это ж настоящие мужики! И кто его до сих пор переписал? Только Толкиен приблизился во «Властилине колец»! Какие там эльфы! А гномы? Даже в хоббитах нашел что-то героическое…

— Ты чего, решил, что я тебе фэнтази писать буду? — взъярилась она, швырнув рюмку в стену. — Я — писатель-реалист! На-кося, выкуси! Если меня окружают пыжики, так они и будут пыжиться!

— Слушай, ты только рюмки не бей, — не на шутку перепугались часы. — У тебя сейчас после обыска прослушку накидали. Они запишут и представят твой аморальный облик в доносе. И рюмки у нас, между прочим, с дачи бывшего министра культуры, из императорского сервиза театра. Бери новую рюмку, но не веди себя поэксмодернистски, тебя ж посодют!

— А ты мне героев не навязывай! Мне эти герои сами навязываются, — сказала она, принимая новую рюмку, наполненную коньяком. — А коньяк откуда? Хороший коньяк, между прочим.

— Обычный советский коньяк, с приема в ЦК КПСС, они там сивуху на испанском спирту не хлебали, — почти дружелюбно ответили часы. — Вспомнилось мне, как некоторое время назад ходил я к Атропос по поводу одной Каллиопы, которая писала чудесный роман про Мастера и любовь всей его жизни Маргариту, ставшую ведьмой, когда Мастера забрили в психушку… А коньяк я тогда прихватить забыл. Вернее совсем не подумал.

— Так, знаешь, и я могу! — заявила она, опрокидывая рюмку коньяка. — «Белом плаще, с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи…» Хотя роман очень и очень стоящий… Думаю о нем, кстати, частенько.

— Представляешь, прихожу к этой старой кошелке, — доверительно наклонились к ней часики. — Описываю ситуацию. Человек больной, не печатают, травят, только что обыски не устраивают, но ситуация схожая в целом. Говорю, мол, роман закончить надо!

— А она? — затаив пропитанное коньячными парами дыхание, спросила она.

— А она!.. Она! — завизжали часы, забыв о прослушке. — Она оторвала такой мааленький обрывочек нити, вот такусенький! И говорит мне ехидным тоном: «Как роман закончит, помрет!»

— И что? — с трудом подняла она брови.

— Да ты что, не знаешь? Как закончил роман, так и помер! — разозлились часы. — С тех пор я к ней без коньяка уже не ходил. Она, конечно, отнекивается всегда, говорит, что им нельзя, служба такая.

— А ты чего? — прямо спросила часы писатель-реалист.

— А я ей говорю, что время нынче такое, — покачнулись часики. — Мне же лучше знать! Ну, пока еще различаем реальность… чтоб отразить ее в своем экспараноидальном творчестве, хочется дать на прощание один ценный совет. Мне кажется, ты забываешь про свои какие-то… особенности.

— Да какие там особенности? — искренне удивилась она. — Вот ты говоришь об эпосе, о настоящих героях… А у меня основной прием — фарс! Нет, я понимаю, что это как-то отражает и время, характер нынешних чижиков-пыжиков, которые не стесняются лезть в герои, а после в качестве героев могут лишь вшестером в даме ворваться с обыском. Все! Но разве мне не хочется настоящего «героизма буден»? Думаешь, мне не хотелось бы написать о большой и чистой любви, о высоких чувствах и порывах? А я смотрю на человека и думаю, что… под КамАз ему давно пора. Это и называется у нас экс… ну, этим… как его? Вот за что обыск сегодня проводили. Ну, ты меня понимаешь, да?

— Забей! — ответили часы. — Твой первый роман назывался «Повелительница снов», а никто такого не делал раньше для Медузы, защищавшей сны. Думаю, что к тебе перешел и этот ее дар-обязанность. Значит, ты должна охранять сны… а можешь ведь и не охранять! Тебе ж не зря про КамАЗ подумалось, это же ты сняла отпечаток от его дурных предчувствий, интуитивных ощущений. Он же лучше знает, где и с кем он работает… Но пришел домой после обыска — и спит себе с чувством выполненного долга. Такой пародокс в целом получается. Он у тебя обыск провел, ты не спишь, в карты играешь, а он дрыхнет до утра довольнешенький! А разве это справедливо?

— Да какая уж тут справедливость, — проворчала она, успокаивая себя очередной рюмкой с коньяком.

— Вот! — откликнулись часики, забирая последнюю шоколадную конфету. — А я считаю, в таком случае ты тоже имеешь полное право обидеться. Нафиг такой график! Прикинь, что о Медузе наговорили, какой ей приписали экспрефекционизм, вдобавок отрубив голову! Кстати, милое дело нынче заниматься экстраполизмом, сейчас хоть за это головы не рубят. Сейчас тихо строчат доносы. И можно сказать следователю, что это вовсе не о тебе. Сейчас за это даже на дуэль не вызывают. Помнится, ходил я как-то к Атропос за одну Каллиопу просить… Какой был Поэт… просто гений! Подстрелил его один подонок на дуэли, он истекал кровью. Говорю, дай хоть человеку с семьей проститься!