Страница 107 из 134
Когда ее сердце запнулось, он заплакал. Боль и бессилие вырывали из него скулящие вопли, сперва прерывистые, рваные, но скоро набравшие силу. Окунувшись в пучину отчаяния, он изливал всю тоску последних сорока лет. Звуки потекли плавно, он услышал сладостные переливы собственного голоса, усиленные этой комнатой, и крепче обнял обмякшее тело Грейс.
Он все бы отдал, чтобы спасти ее.
Обезумев от горя, он ощутил, как звуковые колебания прокатываются сквозь него океанскими ватами, меняя внутренний ландшафт, заполняя тело чужими ощущениями. Волны острых, незнакомых чувств бились в его безжизненном сердце.
Умерев, он заглушил в себе большую часть человеческих эмоций. Важно было только питаться и выживать. Существовать. Немертвому ни к чему печаль и жалость, почему же теперь эти чувства захлестнули его?
Тело его содрогнулось, силясь сдержать удар. И он потрясение понял, что по щекам его катятся слезы.
«Слезы? Вампиры не плачут. Это невозможно. Должно быть, я умираю».
Душераздирающий вопль оборвался на середине. Горло перехватило, рот закрылся сам собой. Он опустил взгляд и наткнулся на глядящие ему в лицо глаза Грейс. Ранки у нее на шее закрылись и уже заживали.
— Грейс, как… Невозможно! Я слышал, как у тебя остановилось сердце. — Голос Итана срывался. Чтобы увериться, что она жива, он склонился и коснулся губами ее губ.
— Ты меня спас. Спасибо, — шепнула Грейс.
Он покачал головой и возразил, как отрезал:
— Не благодари. Это я виноват в том, что случилось. Мне нельзя было сюда приходить. Я не должен был втягивать тебя в наш ужасный мир. Ты меня не боишься?
— Боюсь? Вот уж чего нет! Ты исцелил не только мое тело.
— Но… ты знаешь, что я такое.
— Да, знаю. — Она погладила его по лицу, удерживая его взгляд. — Ты — мой ангел.
Он выдавил из себя смешок:
— Только не это.
— Кто же тогда?
— Я…
Он замолчал, уставившись вдаль, голова у него кружилась. Что же он такое? Он готов был сказать: вампир, но он был таким странным — почти как смертный — после встречи с Грейс накануне вечером. До этой ночи мир был узким и ограниченным, правила — четкими. Он пил кровь и подчинялся хозяину. Он умирал на восходе солнца. А теперь все непонятно. Она изменила его своим голосом, самим своим существованием. И что это значит? Во что она его превратила?
— В это трудно поверить, но я теперь сам не знаю. Я не понимаю, что со мной происходит.
— Есть такая легенда…
— Легенда? — Он нахмурился. — О чем ты?
Она улыбнулась и крепче прижалась к нему:
— Звуками лечат уже тысячи лет. Раньше ими воскрешали мертвых — возвращали им искру жизни. Так рассказывают. Историки знают, что производились целые звуковые обряды для спасения душ, одержимых демонами.
— Ты меня разыгрываешь, да? Это невозможно. — Он рассмеялся и чуть откинулся, чтобы заглянуть ей в лицо. — С другой стороны, я сегодня слишком часто произносил «невозможно» и пока ни разу не оказался прав.
Она кивнула:
— Все невозможно, пока мы не научимся.
«Постой. Она говорит о воскрешении мертвых и спасении одержимых? Что она пыталась мне объяснить? Откуда ей знать?»
— Какое отношение имеет эта легенда ко мне? Что ты хочешь сказать?
Она смотрела на него нежно и сочувственно:
— Когда я пела с тобой, я стала частью тебя. Я чувствовала твой разум — твою душу. А теперь ты другой — больше, чем был. Но ты должен был хотеть измениться, чтобы такое случилось. Ты буквально нажелал себе нового бытия.
Он покачал головой:
— Это бред, Грейс. Это невоз…
Она прижала палец к его губам:
— Невозможно? Как видишь, нет. И я никогда тебя не боялась, потому что я тебя ждала.
— Что?
Она ухмыльнулась, переходя на знакомые от Роуз интонации гадалки:
— Видишь ли, есть древнее пророчество, переходящее по женской линии в семье моей подружки. Оно говорит, что я встречу удивительного мужчину, который родится заново, и мы с ним совершим невозможное. — Она прижалась к нему губами. — Думаю, мы уже начали.
— Да, пожалуй, возможно. Расскажи мне еще про этого удивительного мужчину…
АЛИССА ДЭЙ
Принцесса и горошины
Давным-давно и далеко-далеко отсюда, в крохотном королевстве под названием Эльвания, жила одна принцесса.
Точное расположение этого королевства затерялось во тьме веков: одни говорят, что оно стало частью Франции, другие утверждают, что Швейцарии. Второе утверждение, по всей видимости, ближе к действительности, так как жителям этого королевства бывало свойственно ледяное безразличие, которое позднее назовут нейтралитетом. Все сходятся на том, что из окна своей спаленки в высокой башне принцесса могла любоваться водами озера, ныне известного как Женевское. Впрочем, живописные озера не очень ее интересовали. Как и другие виды. Принцессу занимало одно — упорные и неуклонные поиски идеального мужа.
Вот история этой принцессы (и не только ее).
— Люсинда!
Мелодичный вопль Ее Геморройного Высочества оглушил, словно рев трубы в руках бездарного трубача. Люси соскочила с узкой койки, судорожно прижимая к груди ветхое одеяло. Отупело моргая спросонья, она пыталась понять, что произошло.
Хорошо бы — с ней. С ней — это с принцессой Маргаритой Глорианой Долорес Трезор Монтегю. Для друзей — просто Глори… Хотя откуда у нее взяться друзьям? Для Люсинды — с тех пор как им обеим исполнилось десять лет — госпожа, повелительница, хозяйка и сущее наказание.
Вопль не повторился. Люси закрыла глаза и медленно опустилась на комковатый тюфяк, в глубине души надеясь, что ее посетил кошмар. Может, опять приснится тот необъяснимо волнующий сон, хотя и забавно было, что через парадный зал, сверкая черными глазами, к ней несся верхом Ян. С каких это пор Ян является ей во сне?
Более того, с каких это пор у нее дух захватывает от какого-то там… сна?
Люси решительно прогнала эту беспокойную мысль и открыла один глаз. Розоватый свет, сочившийся в узкое окно, недвусмысленно говорил о том, что прошел всего час, никак не больше, с той минуты, когда принцесса наконец-то — наконец-то! — объявила, что изволит быть удовлетворена приготовлениями, а стало быть, Люси может уйти в свою спальню — тесную конурку, примыкавшую к покоям Глори, — и вздремнуть хотя бы пару часов, прежде чем появятся гости.
Тоже, кстати, ублюдки королевской крови.
Будет просто чудо, если Люси доживет до конца этой недели. И почему она не кухарка, не посудомойка или даже не прачка? Уж верно, надрываться в духоте поварни или у котлов, где кипятится белье, — настоящий праздник по сравнению с тем, чтобы скакать на задних лапках перед избалованной принцесской.
Ну да ничего. Не важно. Спать… Ох, какое же это счастье — спать! Еще хоть пару часиков, а потом — кружку крепкого горячего чая… Нет, две кружки, а лучше три, и…
— Люсинда! Сейчас же иди сюда, ленивая мерзавка! Мы забыли про горошины!
Люси от неожиданности подскочила и ударилась головой о каменную стену, да с такой силой, что через пару часов на этом месте наверняка образуется шишка размером с гусиное яйцо. Уже не говоря о головной боли. Стиснув зубы, Люси спустила ноги с койки и встала. Ее слегка пошатывало, голова кружилась и раскалывалась от боли.
— Уже. Иду. Мерзкое. Ты. Чудовище, — едва слышно процедила она сквозь зубы. И добавила громче: — Иду, госпожа!
Она даже не потрудилась придать голосу надлежащую бойкость. Глори все равно этому не поверила бы. В последний раз голос Люси звучал бойко в тот самый день, когда она подбросила в кровать Глори чрезвычайно мокрую и склизкую жабу. Вспомнив тот случай, Люси улыбнулась, но тут же невесело вздохнула: что веселого — жить воспоминанием о ребяческой выходке одиннадцатилетней давности.
Еле волоча ноги, Люси вошла в спальню Глори и, как всегда, оторопела под неистовым напором розового цвета. Настенные коврики, покрывала и сама Глори — все и вся здесь было тошнотворно-розовым. И розово-розовым. И пурпурно-лилово-розовым. Все равно что вдруг оказаться в желудке свиньи.