Страница 3 из 103
Вскоре все пассажиры покинули зал, в котором остались лишь дремлющие за стойкой таможенники, спящая сотрудница авиакомпании «Иберия» и несколько праздношатающихся испанцев, которые неизвестно чего или кого ждали в пустынном и гулком зале международного терминала.
Незнакомый мужчина возник в дверях терминала. Приблизившись ко мне, он забрал мои авиабилеты и удалился в сторону спящей сотрудницы авиакомпании. Разговор был недолгим. Вскоре женщина опять опустила голову на сложенные руки и задремала, а мой новый знакомый вернулся ко мне:
– Все улажено. Вы можете лететь на острова любым завтрашним рейсом. Сейчас уже поздно. В город ехать не рекомендую, не успеете разместиться в отеле, как уже нужно будет возвращаться обратно, а с их расторопностью запросто можно опоздать.
Он кивнул в сторону двух молодых испанцев, которые с подчеркнуто отсутствующим видом курили в дальнем углу зала, изредка поглядывая на нас. Я отметил про себя, что они удивительно похожи друг на друга: у обоих оливкового цвета глаза и тонкие черные усики над верхней губой.
– Давайте поужинаем, Юрий Константинович, – предложил я, чем вызвал его удивление.
– Давайте, – понимающе улыбаясь, произнес он.
Его улыбка была обезоруживающе приятной и располагающей. Я улыбнулся в ответ и промолчал.
Мы, не торопясь, прошли в ночное кафе, я с наслаждением утолял голод, а мой знакомый лишь пил сок и незаметно поглядывал по сторонам. Ужин прошел в полном безмолвии. Мы просто присматривались друг к другу.
Наконец Юрий Константинович прервал молчание и спросил:
– У вас открытая дата в билетах, когда планируете возвращаться?
– Все зависит от погоды и от загара. Если надоест купаться и жариться на песке, то вернусь уже на следующей неделе, а если не надоест, то виз хватит практически на год.
Внимательные глаза моего собеседника изучающе сканировали мое лицо. Он сделал несколько маленьких глотков:
– А сок здесь на удивление хороший. Я оставлю вам свой телефон. На всякий случай.
Я молча кивнул. Ужин закончился, мы поднялись и, прощаясь, пожали друг другу руки. Он посмотрел на меня каким-то домашним взглядом, от чего на душе стало немного теплее и спокойнее. Он встал и, слегка сутулясь, медленно удалился. Двое оливковоглазых испанцев сверлили взглядами его спину. Мне оставалось только взять свой багаж, перебраться по переходу в терминал внутренних испанских линий, найти в углу скамейку и, уложив за себя багаж, погрузиться в чуткое забытье…
Знаменитый московский многогранник на Пехотной всегда был окружен неким ореолом таинственности и слыл образцом системной субординации. Последнее приобретает особую важность в те моменты, когда подобное ведомство официально прощается со своими навсегда выбывшими из списков личного состава сотрудниками. Я имею в виду траурную церемонию.
Небольшие группки людей концентрировались около ворот или в небольшом дворике перед залом прощания. По этой концентрации, и по перешептыванию, и по громким, малохарактерным для процедуры похорон возгласам можно было практически безошибочно определить, кто с кем знаком, сколько лет люди не виделись и где им довелось вместе служить. Представители других, случайно сформировавшихся групп здоровались более сдержанно и, внимательно вглядываясь в лица друг друга, старались понять, почему их визави оказался здесь и сейчас и что связывает его с тем, с кем вскоре им предстоит прощаться в траурном зале.
Вытянутые колени штанов сотрудников среднего звена резко контрастировали с элегантной строгостью вертикальных стрелок на безукоризненно выглаженных брюках старшего начальствующего состава. По взглядам, приветствиям и ритуальным особенностям рукопожатий можно было составить четкое представление о месте каждого из них на служебно-карьерной лестнице. И только ближайшие родственники покойного оставались не охваченными этой невидимой системой координат под названием субординация.
Люди перебрасывались отрывочными фразами, вспоминая усопшего или какие-то подробности общего прошлого, иногда подходя к родственникам и стараясь теплотой слов смягчить горечь потери. Эта процедура, свидетелем которой мне приходилось быть далеко не единожды, всегда производила на меня впечатление некоего формализованного действа, разыгрываемого в соответствии с протоколом, выработанным много десятилетий назад в недрах закрытого сообщества, которое и сегодня старается избегать любых новшеств во всем, а тем более в вопросах прощания с умершими или погибшими сотрудниками.
Машины разных марок, различных классов и уровня престижности то и дело парковались около ограды. Участники церемонии, сняв обертки с траурных букетов, постепенно скапливались перед крыльцом, дисциплинированно присоединяясь к очереди в самом ее конце, а значит, и в самом начале этого конвейера скорби. Пришедшие позже бросали косые взгляды на незнакомцев и с подчеркнутой вежливостью сторонились их, стараясь не выходить за рамки своего микросообщества.
Ожидание затягивалось. Темы разговоров все больше теряли связь с основной причиной встречи. Обсуждались служебные перестановки, перспективы карьерного роста, пенсионные дела и личные неурядицы, вспоминались какие-то далекие события. Люди продолжали жить своими интересами и проблемами, прекрасно понимая суету и тщетность многих, если не большинства, своих усилий. Но такова уж сущность человеческой натуры: остановить это броуновское движение в социуме способна только смерть, переводящая безостановочное движение из биологической и социальной сферы в сферу неорганическую, где всякая суета прекращается раз и навсегда.
Наконец гроб вкатили на тележке-катафалке в зал и установили на постаменте. Обнажив головы, присутствующие провожали взглядом тело покойного, обмениваясь удивленными взглядами и репликами. Смерть никого и никогда не красит, но тяжелая, мучительная болезнь практически до неузнаваемости изменила облик высокого сильного мужчины. Он стал похож на высохшую мумию, обтянутую пожелтевшей кожей. Друзья с трудом узнавали своего боевого товарища и еще больше мрачнели, опуская взгляды в пол…
Пол был приятно прохладным. В пекле юга и при дефиците питьевой воды это было спасением, но спасением, опасным своими последствиями. Прохлада пола манила, но одновременно увеличивала шансы свалиться с тяжелейшей простудой. Я нехотя надел шлепанцы и продолжил мерить свое бунгало шагами. Все складывалось великолепно и одновременно ужасающе отвратительно.
Неожиданный и быстрый успех моего предприятия породил массу сопутствующих проблем. Жуткая и гремучая смесь переживаний лишила сна или вернула в него кошмары, основательно забытые со времен раннего детства. Внутри все клокотало. Опресненная вода в душе не снимала напряжения, а погружение в море скорее походило на заплыв в теплом бульоне первобытного океана.
Одно приносило облегчение, и то лишь на короткое время: давнишнее изобретение советских морпехов в виде смеси малибу, старого и крепкого семидесятишестиградусного ямайского рома и холодного кокосового молока с добавлением мелко колотого льда из дистиллированной и прокипяченной воды. Но злоупотреблять этим удовольствием в угоду потенциальной ангине совсем не хотелось. Накопленная энергия не могла найти выхода, и я метался целыми днями по комнатам глинобитного домика с традиционной испанской вентиляцией, которая позволяла обходиться без кондиционера, но не могла спасти от вынужденного, приводящего в исступление бездействия и ожидания.
Все возможные связи были потеряны, оставалось еще несколько дней, которые необходимо было просто пережить, чтобы потом спокойно выбираться из всей этой жаркой августовской кутерьмы. Надо было принимать решение. Наконец мысли выстроились в более или менее стройную шеренгу и, будучи расставленными по местам, позволили создать целостную картину происходящего.
Да, необходимо рискнуть и позвонить, обозначившись и построив хотя и тонкую, но все-таки реальную линию подстраховки. Телефон никак не хотел соединяться с континентом, выдавая нечленораздельное бульканье и электрический треск за подобие своей активности. Только через полчаса тщетных и неудачных попыток удалось дозвониться по нужному телефону, но искомый абонент отсутствовал, и пришлось оставить свой номер для обратной связи. Трубка массивного, почти антикварного аппарата с грохотом опустилась на белый корпус.