Страница 38 из 110
Имя братьев Легатт тогда не знал разве что самый ленивый лондонец. Четыре брата были законодателями мод среди столичных галеристов. Старые добрые галереи, вроде Галереи изящных искусств Легатт, что размещалась в центре Лондона, были очень популярны. Любителям искусства здесь можно было посмотреть, а художникам продать свои работы или же просто встретиться и поговорить с друзьями.
Лондонская выставка доктора Уарда привлекала тогда к себе большое внимание. «Фишкой» братьев Легатт всегда были портреты. Каждый известный портретист мечтал выставиться в их галерее. А уж для художника-любителя лучшей рекламы трудно было придумать. В итоге простенькие зарисовки, сделанные Уардом много лет назад на улицах Парижа, милые, но вполне заурядные скетчи, выполненные на Цейлоне или в Индии, портреты, нарисованные в Соединенных Штатах и Англии, превозносились критикой до небес.
Уард был неглупый человек, но не без тщеславия. Газетная и словесная похвальба по поводу его скромных работ доставляла ему немалое удовольствие. Стивен был отменным портретистом-любителем, но его окружение пыталось представить доктора Уарда новой восходящей звездой в созвездии великих художников. Возможно, это помогало талантливому остеопату быстрее исцелять спины льстецов.
Так или иначе, дела моего друга заметно шли в гору. Только за один год Уард получил заказы на портреты от тогдашнего премьер-министра Гарольда Макмиллана и сэра Уинстона Черчилля, от министра иностранных дел Селвина Ллойда и канцлера казначейства Дерека Амори, министра внутренних дел Батлера и лидера британских лейбористов Хью Гейтскелла, от посла США в Лондоне сэра Дэвида Брюса и его супруги мадам Эвангелины Брюс.
Апофеозом столь грандиозной серии предложений стал уже упомянутый выше заказ журнала «Лондон иллюстрейтед ньюс» на портреты членов королевской семьи. Но и это было еще не все.
Не забыл своего друга и сэр Колин. Он направил Уарда в командировку в Израиль. Там 11 апреля начался процесс года — суд над нацистским преступником Адольфом Эйхманом. Об этом событии писали все ведущие газеты мира.
Помимо торжества правосудия, процесс в Тель-Авиве обозначил и еще одно не менее важное событие — существенное изменение в соотношении сил в мировом разведывательном сообществе. Политики и военные вынуждены были признать, что теперь к трем ведущим разведслужбам мира — советской, американской и английской — добавилась еще одна: израильская разведка МОССАД. Этот факт уже мало кто оспаривал, хотя новому фавориту не было и 16 лет.
Дело Эйхмана стало результатом блестяще спланированной и четко осуществленной операции основателя и руководителя МОССАД ИсераХарела, выходца из Белоруссии, получившего из-за своего малого роста кличку «Исермаленький».
Выследив Эйхмана на другом конце света, в Аргентине, израильская разведка установила его адрес в Буэнос-Айресе. Затем нацист был схвачен у своего дома и перевезен на конспиративную квартиру. Днями позже он был отправлен на борту пассажирского самолета в Тель-Авив, где и предстал перед судом. Палач Освенцима штурмбанфюрер СС Адольф Эйхман получил по заслугам. 31 мая 1961 года он был повешен.
Уард провел на процессе года несколько дней и выполнил серию весьма удачных зарисовок. Их опубликовала «Дейли телеграф». Вернувшись в Лондон, Стив обнаружил, что его популярность как художника начинает брать верх над известностью лекаря. Именно в этот момент мне неожиданно представилась возможность чуть-чуть подыграть Уарду в его стремлении к признанию. В Англию с кратким рабочим визитом приехала министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева.
Утром следующего дня меня поднял с постели телефонный звонок Стивена.
— Юджин, ты обязательно должен мне помочь. Только ты можешь это сделать.
— Говори толком, — пробурчал я спросонья, не понимая, чего Уард от меня хочет.
— Устрой мне встречу с миссис Фурцевой. Прошу тебя, — упрашивал он так горячо и умоляюще, что я тут же забыл про сон. — Мне необходимо нарисовать ее портрет. Представляешь: русская женщина-министр позирует мне и дает интервью. Да любой редактор застрелится, чтобы получить такой материал. Что скажешь?
А что, собственно, я мог ему сказать? Что Фурцева, скорее всего, пошлет нас с ним куда-нибудь подальше? Конечно, друга огорчать я не стал, но и обещать ничего не мог. Сказал лишь, что подумаю, как ему помочь.
Мне было известно, что советские руководители к себе журналистов, кроме как на официальных пресс-конференциях, днем с огнем не подпускают. А об их личной жизни вообще не принято писать: запретная тема. Кроме того, Екатерина Алексеевна Фурцева была не просто министром культуры страны, а членом Президиума Центрального комитета Коммунистической партии, человеком достаточно влиятельным и могущественным в нашей партийной иерархии. А значит, и весьма ортодоксальным. Зная это, я не спешил обнадеживать Уарда.
Но я понимал и другое. Успех в этом деле мог поднять мой авторитет в глазах Уарда. Организуй я встречу с Фурцевой, и мои контакты со Стивом могли перерасти в весьма доверительные и достаточно прочные отношения. Для моей работы это было немаловажно. Да и чисто по-человечески я привязался к Уарду и хотел ему помочь.
Недолго думая, я отправился в посольство. Забыв о протоколе и приличиях, пробрался прямо в апартаменты Фурцевой. Такого нахальства и бесцеремонности она, видимо, не ожидала, тем более от морского офицера. Но я находился, говоря шахматным языком, в цейтноте. Времени на поиск более подходящих ситуаций у меня попросту не было. Визит Фурцевой был кратким, а время ее пребывания в стране расписано по минутам.
Не дожидаясь разноса за нарушение субординации, я начал с места в карьер. Аргументам и доводам в пользу встречи с Уардом и последующей публикации в английской прессе интервью и портрета советского министра культуры не было конца. Одновременно я пытался отрезать Екатерине Алексеевне пути к отступлению, заверяя, что руководство посольства в лице посла товарища Солдатова активно поддерживает эту идею. Это был откровенный блеф. И он мог мне дорого обойтись.
После непродолжительного сопротивления «противник» сдался. Устав от моих настойчивых просьб, Фурцева заявила:
— Хорошо, приводите своего англичанина. Пусть рисует. Только я смогу уделить ему не более пятнадцати минут.
Крепость была взята, и, воодушевленный неожиданной победой, я тут же позвонил Уарду.
— Она согласна, — сказал я.
В телефонной трубке воцарилось молчание.
— Стив, ты слышишь меня?
— Ты настоящий друг, Юджин. Я никогда в этом не сомневался, — услышал я голос пьяного от радости Уарда.
В назначенный час мы вместе вошли в здание посольства. Фурцева только что вернулась с приема в Ланкастер хаус. Я представил ей Стивена Уарда. Они обменялись рукопожатием и расположились в креслах у окна напротив друг друга. Стив достал бумагу и начал рисовать, время от времени задавая Екатерине Алексеевне какие-то вопросы. Я переводил.
— Вы первый раз в Лондоне? Как Вам здесь нравится? Вы любите живопись? Не любите модерн? Вы прекрасно выглядите. Как Вам это удается? Занимаетесь теннисом? Не любите косметику? Не носите драгоценностей?
Фурцева кратко отвечала на незамысловатые вопросы художника, рисовавшего ее портрет.
Через четверть часа портрет был готов.
— Ну-ка, дайте мне взглянуть, — сказала Фурцева. — Недурно. Как по-вашему, Евгений Михайлович, я здесь похожа?
— По-моему, да, — соврал я, не желая разочаровывать ни художника, ни его жертву.
На мой взгляд, портрет Уарду на этот раз не удался. Мадам Фурцева выглядела значительно моложе своих 52 лет. На портрете Уарда она вовсе не являла собой образ государственного деятеля, скорее походила на кокетливую даму. Но я, естественно, не стал распространяться на этот счет. Как ни странно, самой Фурцевой портрет очень понравился, может быть именно потому, что она на нем выглядела совсем не такой, какой заставляло ее быть положение партийного руководителя.
Мы с Уардом откланялись, оставив министра культуры в прекрасном расположении духа.