Страница 31 из 110
В ночь на 29 октября огромный линкор содрогнулся от непонятного взрыва такой оглушительной мощности, что пробитым насквозь оказался весь многопалубный бронированный корпус линкора. В громадную пробоину размером свыше 150 квадратных метров хлынули потоки забортной воды, перемешанные с мазутом и кровью. Корабль затонул, похоронив вместе с собою более 600 советских моряков.
— Сэр Фрэнсис тогда поздравлял князя Дориа и коммандера Крэбба с успешным завершением операции, — медленно выговорил доктор Уард. — Я тогда уже знал из газет о гибели «Цезаря» и понимал, о какой операции шла речь.
Для меня эта информация, хоть и была неожиданной, но сенсационно новой не выглядела. Официальная советская версия утверждала, что линкор подорвался на мине времен Второй мировой войны. Для морских офицеров было очевидно, что «Новороссийск» стал жертвой диверсии. Кремлевское руководство стыдливо стеснялось это признать. Такое признание было равносильно констатации собственной вины и неспособности высших чинов государства защитить свои корабли и своих моряков на рейде в собственной гавани.
В советской печати тогда появилась выгодная для начальства версия: несчастный случай. Но факты — вещь упрямая. А они отвергали версию о старой мине. Теперь от доктора Уарда я узнал об истинной причине гибели линкора.
Рассказ пятнадцатый
Однажды в «Гаррик клуб» на партию в бридж меня пригласил сэр Колин. После игры за чашкой кофе он начал философствовать об английской системе власти.
— Имейте в виду, Юджин, — говорил он, — у нас, британцев, самая скрытая система правления в мире.
— Чего же в ней скрытого?
— Вы знаете, зачем мы, скажем, изобрели «Гаррик клуб»? — Продолжал сэр Колин.
— Зачем?
— Мы, британцы, изобрели систему джентльменских клубов для внедрения в стране потайного механизма власти.
— Ну, это уж слишком.
— Вот уж ничуть, — тут же парировал сэр Колин. — Слушайте, и вам все станет ясно. К примеру, кто-то подходит ко мне в клубе и говорит: «Как насчет назначения председателем такого-то?» А я отвечаю: «Ммм, пожалуй. Почему бы нет». «Спасибо, дружище, — кивнет он на прощание и добавит, — это все, что я хотел узнать».
Я рассмеялся.
— Теперь понятно? — Спросил меня сэр Колин и добавил: — Вряд ли можно придумать более благовидное прикрытие для отсеивания элиты общества, чем лондонские клубы, каждый из которых вправе сам определять условия для членства в нем. Впрочем, вы, коммунисты, конечно, против любой элиты.
Разговор за чашкой кофе в «Гаррике» в тот день постепенно переключился на дела газетные.
— Мне тут недавно пожаловался управляющий Английским банком, — заметил Кут. — Говорит: «Не думайте, дорогой Колин, что я беру на себя смелость указывать вам, что публиковать в вашей газете или каким должен быть тон ваших комментариев, но легкомысленная сенсационность, с которой пресса расписывает очередной приступ валютной лихорадки, наносит немалый урон финансовым интересам Великобритании». Представляете, Юджин, до чего дело дошло, если английские банкиры жалуются на свободу прессы?
Я согласился, что британская экономика пребывает в плачевном состоянии. Сэр Колин начал говорить об очередных неприятностях в английском казначействе. Я же делал вид, что с интересом слушаю. Хотя это была не совсем моя тема.
Оказалось, что шеф «Дейли телеграф», помимо чисто редакторских хлопот, не чурался и забот большого бизнеса. Общался с деловыми людьми, играл на бирже, сначала на понижение и тогда скупал акции, затем на повышение и тогда с доходом продавал их. Словом, мистер Кут щедро делился со мной секретами того, как можно разбогатеть при капитализме.
Меня же все эти предпринимательские хитрости сэра Колина не очень волновали, но я его не прерывал, терпеливо ожидая конца откровений, чтобы, немного погодя, выбрать удобную минуту и спокойно перевести разговор на другую тему.
Наконец-таки я дождался этой минуты после следующей фразы сэра Колина:
— Дела плохи, Юджин. Это я знаю точно. Дней через пять, максимум через неделю, казначейству придется существенно изменить курс фунта к доллару. Речь идет о девальвации до максимально допустимой планки, друг мой.
Услышав это, у меня сразу возник интерес к экономике. Я задал несколько наводящих вопросов, чтобы уточнить, насколько изменится курс английского фунта стерлингов к американскому доллару и когда именно. Сэр Колин был рад удовлетворить мой интерес к кризисным явлениям капитализма.
Вернувшись после обеда в свой рабочий кабинет на Кенсингтон Пэлас Гардене, я составил донесение в Центр, которое тут же отнес резиденту ГРУ. Тот велел зашифровать эту информацию и срочно передать ее в Центр. Он сумел правильно оценить важность «непрофильной» информации, полученной помощником военно-морского атташе.
Впрочем, тогда я не придал этой шифровке большого значения. Финансовая обстановка в Великобритании меня мало интересовала. Только по возвращении в Москву я узнал, что Генштаб получил благодарность от правительства за мою информацию из Лондона. Эта благодарность последовала от Анастаса Ивановича Микояна, в ту пору работавшего заместителем председателя Совета министров СССР и курировавшего вопросы внешнеэкономических связей.
Узнал я об этом случайно. Если бы не откровенность маршала Бирюзова, возглавлявшего тогда Генеральный штаб Советской армии, я так и остался бы в неведении об этой благодарности Микояна, равно как и о том, что ей предшествовало.
Летом 1964 года маршал вызвал меня к себе. Вопрос стоял о продолжении моей службы после возвращения из Лондона. В годы войны Бирюзов прославил себя как выдающийся военноначальник, возглавляя поочередно штабы 3-го и 4-го Украинских фронтов. После Великой Отечественной он трудился на постах командующего Прибалтийским военным округом, Центральной группой советских войск в Австрии, сил ПВО страны, а с 1963 года — на посту начальника Генерального штаба.
Маршал, очевидно, хотел поддержать меня и по-дружески сказал:
— Не грусти. Все будет хорошо. Пойдешь пока в Академию Генштаба. Подучишься там года три-четыре всяким штабным премудростям. Тем временем в твоем управлении пыль осядет. Ну, а дальше видно будет.
— Есть оформляться в Академию Генштаба.
— Ну-ка, подойди сюда, — сказал затем Сергей Семенович и вынул из лежавшей на краю стола папки письмо с грифом «совершенно секретно» и плашкой Совета министров СССР. — Читай. Наверное, не знаешь, какой подарок ты своей информацией Микояну преподнес три года назад. Как никак дело-то миллионами пахло.
Я прочитал короткое взятое маршалом из архива письмо за подписью Анастаса Ивановича Микояна, адресованное начальнику Генштаба. В нем была благодарность за своевременно переданную в Совет министров СССР информацию о предстоявшем существенном изменении курса английского фунта стерлингов. Проведенные с учетом этой информации мероприятия, сообщалось в письме, позволили Советскому Союзу заработать на международных рынках значительную сумму в конвертируемой валюте, исчислявшуюся семью нулями.
— Тебе, Иванов, орден за это следовал, — сказал Бирюзов, запирая письмо Микояна в ящик своего стола. — Да твое начальство в управлении пошустрей тебя оказалось. Награда досталась тому, кто твою информацию наверх доложил. А о тебе вроде бы как и забыли. Ну, да я эту ошибку исправлю. Дай только срок. Вернусь из командировки в Югославию и оформлю на тебя наградное представление в Верховный совет.
Представление маршал так и не оформил. Ил-18, на котором маршал Бирюзов летел в Югославию на празднование 20-летия годовщины освобождения страны, разбился 19 октября 1964 года. Самолет заходил на посадку в Белграде у горы Авала в штормовых условиях непогоды. Командир «Ила» сообщил маршалу, что вынужден запросить посадку в другом месте. Но Бирюзов не хотел опаздывать на праздник и настоял на рискованной посадке. Садиться пришлось практически вслепую. Самолет врезался в гору. Погибло 17 человек, находившихся на борту, в том числе Бирюзов и начальник административного отдела ЦК КПСС Миронов.