Страница 83 из 103
Роды девушки в пристройке вызывают всеобщее волнение. Моргант оговаривает свое право лично наблюдать за родами. Он вливает в рот роженицы настойки, ласково разговаривает с ней, обнадеживает. Но все же молодая мать слишком слаба, её жизнь угасает после того, как она разрешается от бремени и производит на свет ребенка. Её по-христиански хоронят за стенами монастыря. Никто не связывает её смерть с настойками, которые давал ей Моргант.
Предположения Лисандра оправдывается: учитель признается ему, что был отцом умершей девушки, он же отец новорожденного! Моргант зачал ребенка с собственной дочерью! Лисандр понимает тайный смысл содеянного.
Но их надежды не оправдались: родился мальчик. Моргант в гневе отвергает его. Братья проникаются сочувствием и относят мальчика в женский монастырь в долине. Теперь Лисандр уверен, что его враг все это предвидел. Нестор опасался, что тайные грехи учителя могут стать явными и привести к исключению из ордена. Прежде чем это произошло, Нестор уничтожил все результаты экспериментов старика. Какое коварство!
Последние события остаются и далее тайной, надежно охраняемой Моргантом и Лисандром. Тайны объединяют людей, а такая — тем более.
В Париже сжигают на костре гроссмейстера Жака де Молэ. Лисандр, Моргант и остальные члены ордена обращаются в бегство.
Наконец-то! Свершилось!
Глава 8
Луна окутывала покрывалом из ледяного света руины монастыря тамплиеров. Широкий луч падал изнутри через главный вход, превращая три безмолвные фигуры в иллюзорных призраков. Джиллиан сидел между двумя детьми, положив им руки на плечи. Пронизывающие порывы ветра бушевали на склонах гор и шептали в ветвях елей и сосен. В лунном свете бывший парк монастыря святого Иакова выглядел как заброшенное кладбище. Джиллиан заметил, что Гиан и Тесс дрожат. Он не знал, виноват ли в этом холод, или ужасы чужих воспоминаний, которые они только что пережили.
Дети говорили несвязно, отрывочно, порой невнятно. Иногда это были только образы, иногда описания, длящиеся по несколько минут. Описания были столь подробны и красочны, что складывалось впечатление, будто это не они, а кто-то другой говорит за них.
В конце концов, Тесс упала ему на руки от усталости, а голос Гиана стал слабее. Джиллиан решил на этом поставить точку. Он дал им еще немного отдохнуть, а потом пошел с изможденными детьми назад к экипажу, который дожидался их у разрушенных ворот монастыря.
После того как приготовил детям некое подобие постели из своего пальто на полу повозки, Джиллиан сел на козлы. Он развернул обеих лошадей и направил повозку вниз в долину по ухабистой дороге. Сам он мерз ужасно, и не было никаких сомнений в том, что он простудится, но дети нуждались в его пальто гораздо сильнее, чем он сам. Наконец-то картина прошлого стала проясняться, события постепенно обрели смысл.
Около десяти часов утра они добрались до Цюриха. К этому времени у Джиллиана уже давно появилось ощущение, что это не он, а кто-то другой управляет лошадьми. Казалось, он вот-вот упадет от усталости и измождения.
Они до вечера оставались в номере отеля. Когда Джиллиан проснулся, было около восьми, и он не знал, продолжить ли путешествие или подождать до следующего утра. Чтобы не нарушать режим детей, он решил, что следует отложить поездку до завтрашнего утра.
Почти всю ночь он провел без сна, беспокойно ворочаясь с боку на бок и прокручивая в уме рассказы детей. Когда над крышами Цюриха забрезжило утро, и в окна стали заглядывать первые лучи солнца, ему удалось более или менее четко воссоздать в своем уме картину тех событий. Кое-что он уже знал от своих друзей, многое почерпнул из старых рукописей, принадлежащих им, но очень многое оказалось для него новым. Он больше не сомневался в том, что решение привезти Гиана и Тесс к руинам монастыря было правильным.
Когда он смотрел на спящих детей, его охватывали болезненные воспоминания об Ауре. Он не знал, где она и что с ней. Им было получено известие только о том, что она отправилась в Сванетию, но что произошло дальше с ней и Кристофером, было неизвестно. Ему оставалось только надеяться, что с ними ничего не случилось.
После того как он разбудил Гиана и Тесс и быстро позавтракал с ними, они отправились на вокзал. Он заранее узнал расписание движения в нужном направлении и заблаговременно купил билеты на экспресс.
Поезд уже готовился к отправлению. Они нашли свободное купе, и через несколько минут состав тронулся. Город остался позади, а паровоз, испуская клубы дыма, направился на восток вдоль Цюрихского озера.
Через плодородные, покрытые кое-где рощицами деревьев, долины между обрывистыми горными вершинами они ехали в Австрию. Около полудня они прибыли в Инсбрук и пересели на поезд, который через Больцано и Тренто следовал в Верону. Там им снова предстояло сделать выбор: провести несколько часов в отеле и дождаться утра или сесть на ночной поезд, который повезет их дальше на восток. Поскольку дети выспались во время поездки, принять решение оказалось легко. После полуночи они устало опустились на сидения в полупустом вагоне, пребывая в уверенности, что на преодоление оставшихся ста километров им потребуется около четырех часов. На самом же деле поезд останавливался даже в самых крошечных городишках, пока, наконец, за Падуей вышедший из берегов поток не задержал его еще на два часа. Дети, казалось, не замечали задержек, но Джиллиан проклинал все и вся. Ночью он, сдерживая раздражение, наблюдал за работами по очистке дороги. После того как рельсы очистили от ила, поезд, наконец, продолжил свой путь. Гиан проснулся и выглянул из окна. На горизонте просыпалось небо — начинался рассвет. Поезд, пыхтя и отдуваясь, пересекал изрезанную каналами болотистую местность.
— Мы скоро приедем? — спросил мальчик.
Погруженный в себя, Джиллиан кивнул. За прошедшие годы он успел полюбить эту местность, признать в ней свой новый дом, но сейчас он возвращался сюда с тяжелым сердцем. Он бы многое отдал, чтобы оказаться сейчас рядом с Аурой. Там, куда она направлялась, ей отчаянно нужна была помощь, и его, быть может, даже больше, чем остальных.
Поезд остановился. Неподалеку от вокзала, всего в нескольких шагах от него, был порт. Утреннее небо было пасмурным, чайки с криками летали в дымке, окутавшей лагуну. Небольшая группа людей уже стояла на берегу, ожидая судна. Пахло гнилой морской водой, сырым деревом, рыбой и фруктами того торговца, который ехал с ними.
На борту они прижались друг к другу. В то время как мысли Джиллиана то и дело уносились вдаль, дети с любопытством наблюдали за всем, что происходило вокруг.
Венеция всплывала из утреннего тумана словно серое каменное чудовище. Все выше и выше поднимались первые башни, и с каждым метром, казалось, к ним, прибавлялись еще шпили, купола церквей мерцали в сумеречном свете, дома приобретали более четкие формы, отделялись друг от друга, становились больше. Лодки пересекали их путь, наконец, появились и строгие черные гондолы. Через поручни люди обменивались криками. После всех этих лет Джиллиан все еще с трудом понимал их. Итальянский больше не представлял для него трудностей, но мягкий, необычайно напевный диалект венецианцев был чуть ли не другим языком.
Лодка скользила по каналам между серых дворцов, которые, как тонущие роскошные пароходы, вещали о смерти и упадке. Старые обсыпавшиеся колонны, слепые окна, а перед ними причудливый контраст — просыпающаяся жизнь города. Иногда лодка приставала к деревянным сходням или выступающим над водой длинным пешеходным дорожкам. Одни пассажиры сходили, другие подсаживались: мужчины и женщины с корзинами в руках направлялись к рынку на площадь Святого Марка. Но даже люди, говорящие нараспев и бодро толпящиеся на некоторых участках берега, не могли скрасить меланхолию этого места.
В неясном свете появилось высокое старое строение. Лодка скользила под белесыми окнами, в некоторых из них горел свет. Отблески танцевали над темной водой, как блуждающие огоньки, которые хотели заманить незнакомцев все глубже и глубже в лабиринт этого удивительного города. Дети теснее прижались к Джиллиану, они тоже почувствовали гнетущую атмосферу. Они проплывали мимо призрачных, крепко привязанных гондол. Внезапно тишину прорезал крик лодочника, и все тут же склонились под тенью низкого мостика. На многих берегах стояли факелы, зажженные жителями дворцов и домов, указывающие в сумерках путь гондольерам и лодочникам.