Страница 15 из 85
Так глупо попасться у самой цели, преодолев столько препятствий и невзгод. Тут я увидел на полу свой изрядно пропылившийся картуз и вспомнил про пропуск. Терять мне было нечего. Я стал стучать ногами в дверь, ругаться, кричать и требовать начальника. Вскоре дверь открылась, в подвал вошли уже знакомый мне полицейский и лысый мужчина среднего роста. На вопрос: «Чего стучишь?» я объяснил, что иду в Сумы к родственникам, на что имею разрешение немецкой комендатуры. Мне развязали руки, я достал из картуза пропуск и протянул его мужчине с лысиной. Он повертел его в руках — видимо, не очень разбирался в немецком языке. Расспросил, кто я, откуда и куда иду. Полицай зло спросил: «Какого ж черта пытался тикать, коли пропуск имел?» Я ответил, что, мол, принял их за хозяев огорода и решил, что меня поколотят за морковь. Едва ли они поверили мне. Во всяком случае, оставили взаперти. А пропуск забрали с собой. Сказали, что повезут его к коменданту. Эти слова прозвучали для меня еще одним смертным приговором. Будто и одного для меня недостаточно. Подделка пропуска не может не обнаружиться. Оставалось одно: когда придут за мной, попытаться вырвать оружие у конвоира. А если не удастся, то все же лучше быть застреленным, чем задохнуться в петле. Да потом еще сколько-то времени болтаться в ней… Я заставил себя не думать больше о том, что меня ожидает, и в конце концов заснул.
Проснулся от скрипа открываемой двери. Сразу вспомнил о принятом решении и приготовился действовать. В подвал вошел один из вчерашних полицаев. В руках он держал мой пропуск. Полицай еще раз спросил фамилию и куда иду. Я снова назвал фамилию и пункт следования, обозначенные в пропуске. Со словами: «Повезло тебе, парень, а то висел бы на перекладине», полицай отдал мне пропуск. Я не верил происходящему и все-таки спросил: «Что же сказал комендант?»
— А мы его не застали, он в город уехал. А пропуск твои мы, переводчице показали, она и перевела…
Я вышел из подвала, преодолев, казалось бы, все. что можно преодолеть, зашагал по дороге в город, очертания которого уже виднелись вдали.
За время длинного, долгого и опасного пути все мои мысли были подчинены одной цели — дойти! Теперь же, когда эта цель, наконец, была достигнута, возникла новая, не менее сложная проблема…
Как ни мал был город Сумы, но искать в нем конспиративную квартиру, без пароля, без явок, было делом почти безнадежным.
Дальше, однако, мне идти было некуда.
Я бродил по улицам и не знал, что предпринять? Так я очутился на городском базаре. По случаю воскресенья здесь было много народу и не составляло труда затеряться в толпе. Меня мучил голод, он, казалось, выворачивал мне все внутренности наизнанку. Мысли неизбежно возвращались к еде, мешали сосредоточиться на чем-либо другом. Попросить кусок хлеба я не решался, открытое воровство было для меня немыслимым, а из-за подозрительного вида я не мог найти даже случайной работы.
Гак, совершенно обессиленный, я добрался до сквера и, чтобы не упасть, опустился на скамейку. Девушка, сидевшая на этой же скамейке, тут же поднялась и пересела на другую. Не знаю, сколько времени просидел я в сквере, но вечерняя прохлада напомнила мне о том, что надо подумать о ночлеге.
На окраине города я нашел заброшенный дом В нем и устроился на ночлег. Лежанку соорудил из старых досок. А поужинал яблоками-дичками из заброшенного сада.
Следующий день прошел так же в блужданиях… Но я все еще надеялся на невозможное
В городе было много военных. Офицеры и солдаты вермахта, фельджандармерии вечерами прогуливались по улицам и скверам. Сначала я избегал встреч с ними, но потом подумал, что смогу узнать что-либо из их разговоров, и стал держаться поближе к людям в униформе Я сознавал рискованность такого поведения и все же решился из-за безвыходности положения Но ничего существенного я так и не узнал. Судя по всему, в этом районе оккупантам пока жилось спокойно. Сначала я предположил, что база нашей разведки переведена в другой район, но, поразмыслив, пришел к другому выводу Поскольку это была перевалочная база для разведгрупп, направляемых в тыл противника, какие либо активные действия в этом районе могли помешать выполнению более важных заданий. Получалось, что Сумы в этот период, скорее всего, были специальным районом относительного затишья.
Как и следовало ожидать, мое поведение не осталось незамеченным Я ходил за жандармами, а они уже следили за мной.
Когда на четвертый день пребывания в юроде я выходил утром из своего пристанища, меня схватили и швырнули в закрытый фургон…
Я стоял перед гауптманом в его кабинете на втором этаже фельджандармерии.
Допрос начался необычно. Вместо вопросов, кто такой. откуда и т. п., гауптман спросил по-немецки, сколько мне лет? Я сделал вид, что не понял. Тогда он повторил его по-русски, внимательно наблюдая за мной сквозь слегка прикрытые, ресницы. Я уменьшил свой возраст на три года.
— Значит, ты имеешь десять классов, — не то утверждая, не то спрашивая, произнес он. — Тогда ты есть образованный человек и должен понимать по немецки У вас ведь в городских школах учили немецкий язык, а ты, как я вижу, есть городской житель. — продолжал он в том же духе. — Мне как раз нужен образованный русский молодой человек. Ты вероятно, голоден? — снова по-немецки спросил он и, не дожидаясь ответа, вынул из стола бутерброд и протянул мне.
Я принялся уничтожать его.
В кабинет вошел посетитель, покосился на меня и передал жандарму листок бумаги. Но тут же понял, что пришел не в самое подходящее время, попятился назад со словами: «Зайду потом» — и вышел из кабинета.
Гауптман повертел листок и протянул его мне.
— Посмотри, что он там пишет? — Это уже походило на проверку.
С первых же строк стало ясно, что у меня в руках донос на подпольщиков, случайно обнаруженных этим добровольным сыщиком. Хотя донос был написан по-украински, я сумел разобрать адрес явочной квартиры.
От волнения у меня перехватило дыхание, и я не мог вымолвить ни слова. Это не ускользнуло от внимания жандарма. Он отобрал листок.
— Что там написано? Отвечай!
Я ответил, что не понял содержания, сослался на незнание украинского языка и неразборчивость почерка. Но жандарм был не глуп. Его добродушие улетучилось. Он сунул донос в ящик, смерил меня взглядом и вышел из-за стола… «Сейчас ударит», — подумал я. Но в этот момент зазвонил телефон.
По тому, как жандарм вытянулся и побледнел, несколько раз повторил одну и ту же фразу: «Jawohl[4]!» я понял, что он говорит с высоким начальством и случилось что-то из ряда вон выходящее.
Была объявлена тревога. Гауптман покрикивал, отдавал распоряжения. Обо мне временно забыли. Чувствовалось, что здесь, вдали от фронта, жандармы привыкли к сытой, спокойной жизни и эта тревога застала их врасплох. Гауптман со словами: «А с тобой я еще поговорю по возвращении!», велел запереть меня в карцер. Карцером оказался обыкновенный чулан здесь же, на втором этаже. Зарешеченное окошко под самым потолком выходило в коридор.
Снизу с улицы донесся шум моторов, и вскоре все стихло. Нужно было что-то делать, пока жандармы не вернулись.
В коридоре послышались шаги. Я подпрыгнул, ухватился за решетку окошка, подтянулся и увидел охранника. За ним шла уборщица с ведром и щеткой. Охранник подошел к кабинету гауптмана, отпер дверь и впустил туда женщину, сказал, чтобы позвала его, когда закончит уборку. Йогом он подошел к двери карцера, подергал ее, убедился, что она заперта, и удалился. Я слышал только стук кованых сапог на лестнице… Подождал немного и тихо окликнул женщину — попросил напиться. Она подставила скамейку, встала на нее и просунула между прутками решетки кружку с водой. Женщина оказалась словоохотливой. От нее я узнал, что все жандармы вместе с начальником на машине и мотоциклах уехали кого-то ловить. Оставили только часового снаружи здания и дежурного унтер-офицера на первом этаже. Она даже принесла мне небольшой кусок хлеба с сыром. В ее действиях и словах чувствовалось желание помочь мне.
4
Так точно! (нем.).