Страница 43 из 68
Пока все, на что я опирался, собиралось из собственных мыслей, из подслушанных у костров разговоров более опытных людей, а еще из книг, которые мне удалось прочесть: из Блэкстоуна, Плутарха и Локка.
Чем определяется направление человеческой жизни? Наследственностью? Окружением? А может, есть и еще что-то, что в определенных условиях и в нужное время дает какой-то таинственный толчок и направляет человека навстречу всему новому?
Я начинал догадываться, что движение пионеров на Запад само выбирало людей. Те, кто снялся с места, обладали какими-то определенными качествами — хорошими или дурными. Они были смельчаками? Возможно. Или просто их тянуло к упрощению, к примитивным нравам Великого переселения народов?
С незапамятных времен люди передвигались с места на место, но всегда это были переселения народов, племен, или, по крайней мере, каких-то групп. Ими руководили — колдун, вождь, король или генерал, а то и, возможно, мессия. Но в Америке происходило нечто другое. Движение началось благодаря множеству личных решений. Никто не говорил: «Мы поедем». Никто не приказывал: «Будьте готовы, завтра в путь».
Эта тема обсуждалась в тысячах домов, а потом семья из Вирджинии или Пенсильвании, мужчина из Индианы или Огайо, женщина из Миссури — решали отправиться на Запад. Каждый сам по себе, по собственной воле, на свои деньги. Они приезжали в Индепенденс или Фрипорт, где фургоны собирались в обозы. Там они сколачивали группы, выбирали руководителей и отправлялись в тысячемильный путь по пустынным прериям, в путь к дальней цели, что маячила где-то там, впереди, в сверкающих просторах, за полями, лесами, горами — за горизонтом.
Почему одни уезжали, а другие оставались? Не знаю. У Каина дела шли успешно. Он опытный, искусный мастер, он преуспел бы везде — почему он все же решился ехать? А Нили? Раздражительный, не уверенный в себе, всем недовольный — и тем не менее у него хватило воли порвать все узы и двинуться в путь.
В истории не было передвижения, подобного этому.
Многим было суждено погибнуть от рук индейцев, умереть от болезней, жажды, голода и холода. Они гибли, а поток все не иссякал. Он тек на Запад, одолевая песчаные бури, метели, разлившиеся реки. Истощалось их имущество, взятое в путь, — при них оставалось лишь то, что нельзя отнять — привязанность к семье, к закону, церкви и школе, и еще — их независимость. Возможно, единственной их движущей силой — осознанной или нет — была любовь к свободе…
Моя новая работа состояла в поддержании порядка. К власти я не стремился, не хотел никого держать в узде, я хотел лишь одного — чтобы в нашем городе наступил покой.
Без понимания невозможно жить. Понимание — это компромисс. В этом слове нет ничего непристойного. Компромисс — краеугольный камень цивилизации, так же как политика — искусство сделать цивилизацию действенной. Люди никогда не смогут думать одинаково, поэтому каждый должен быть готовым сдать позиции хоть на самую малость, чтобы избежать вражды и войны. Когда мужчина сходится с женщиной и они приспосабливаются друг к другу — это ведь тоже компромисс. Тот, кто без сомнений и колебаний твердо отстаивает свои принципы, чаще всего — просто круглый дурак, фанатик. И пока он носится со своими принципами как курица с яйцом, другие успевают согласовать свои интересы и взгляды и двинуться вперед…
Я медленно шел по городку. Я был настороже, но так и не встретил ни Финнерли, ни Паппина, ни Троттера. Обойдя круг, я вернулся в салун. Там сидел Колли Бенсон. Я присел к нему за столик и угостил его пивом.
— Ты еще здесь? — спросил я.
— Хочешь, чтобы я отсюда убрался? — ухмыльнулся он.
— Нет. Хочу, чтобы остался, — и, поймав его удивленный взгляд, сказал: — Ты честный парень, Колли. На тракте у нас случилось недоразумение, но ты не допустил, чтобы твое ко мне отношение повлияло на общее суждение обо мне. Такие люди нужны в нашем городе.
Он смутился, потом рассмеялся.
— Шафтер, если я тут останусь, могут случиться разные неприятности. Я не подарок, и мы с тобой оба вооружены.
— Головы у нас с тобой тоже есть. Там, на дороге, ты показал, что у тебя с головой все в порядке, Колли. Многие в такой переделке поплатились бы жизнью. Тот парень в кустах держал тебя на мушке, а лучшего стрелка, чем он, на западном берегу Миссисипи не сыскать. Ты поступил разумно. Ведь ты не испугался, просто все взвесил и принял решение.
— Я ведь собирался отнять часть твоего стада.
— Это так. Но, если бы я тебя нанял за ним присматривать, оно было бы в целости и сохранности. Ты не вор, Колли.
— Но я украл немало скота.
— Многие на Западе этим занимались, пока не сообразили, что это неправильно. Подумай, Колли. Возможно, мне понадобится помощник. Городу нужны люди, которые любят драться, но понимают, когда это необходимо, а когда — нет.
Я поднялся по склону к дому Рут Макен. Она поливала цветы.
— Все ли в порядке?
— Все тихо, — сказал я. — Мне стало любопытно, что же еще осталось в вашем сундуке с книгами. Мне нечего читать.
Мы пошли в дом.
Я выбрал «Демократию в Америке» де Токвилля и «О свободе» Джона Стюарта Милля — она была издана незадолго до того, как мы отправились на Запад. Еще я взял «Покорение Гранады» Вашингтона Ирвинга.
Когда мы пили кофе и разговаривали, постучался и вошел Генри Страттон, а потом и Дрейк Морелл.
Они стали говорить о дальних городах, которых я никогда не видел, о своих общих знакомых или о людях, известных им обоим понаслышке, о книгах и пьесах, о музыке и актрисах, политике и политиках. Я слушал и все думал о том, как ничтожно мало я знаю сам.
Страттон пришел сюда с каким-то пакетом под мышкой.
— Кстати, — сказал он, — завтра я уезжаю и подумал, вдруг вам это будет интересно. Тут газеты. Некоторые я привез с собой, другие мне прислали.
Газеты были из Нью-Йорка, Бостона и Филадельфии. А одна — аж из самого Лондона.
Я прикасался к их страницам и думал о том большом мире, про который я так мало знал.
А еще я думал — интересно, где же сейчас находится Нинон?
Глава 29
При первой же весточке, что стадо приближается к городу, все высыпали на улицу. Это было на третий день после выборов. Впервые мы, основатели города, и новые приезжие, словом, весь городской народ, объединились в общей радости. Появление стада означало, что зимой у нас будет мясо. А еще — от этого стада могут пойти и другие стада, и в городе появится новый промысел.
Боб Харвей, владелец дойных коров, тоже вышел посмотреть.
— У меня уже вдоволь молока, я начинаю его продавать, — сказал он мне. — Вашей семье оно понадобится?
— Конечно. Вы не говорили с Сэмпсоном? Наверное, им тоже нужно молоко.
— Большое у вас стадо? — спросил Харвей.
— Нужно пересчитать. Могло прибавиться несколько телят, но в общем около ста семидесяти голов. Летом будем угонять стадо в горы, там очень хорошая трава.
— А индейцы?
— Придется рисковать и глядеть в оба. Уж больно хороши горные пастбища.
Стадо важно прошествовало вдоль улицы и остановилось на террасе пониже дома Рут Макен. Народ собирался вокруг, разглядывая коров. А они как будто поняли, что длинный поход завершен, и спокойно разлеглись на траве. В последние недели пути им доставался хороший корм, и шли они неторопливо. Так что выглядели хорошо.
Я представил всем Стейси Фоллета и индейцев.
— Я вас не трону, — сказал Стейси Дрейку Мореллу. — Ваши мальчишки меня обезоружили.
— Хорошо, что они вмешались, — сказал Морелл. — А то мы бы перестреляли друг друга.
Пошли тихие дни. Наши индейцы отогнали стадо на горные луга. Стейси Фоллет вместе с Этаном отправился охотиться и ставить капканы на пушных зверей.
Финнерли в воскресенье устроил службу, но народ к нему почти не пришел. Даже Нили и Крофты отправились на службу к Джону Сэмпсону, а потом вдруг пожаловал и Уэбб.
— Уэбб, я сожалею, что так вышло с мальчиком, — подошел к нему Каин.