Страница 18 из 81
Шпион — стала самой массовой профессией в стране. По данным НКВД, за три года — с 1934 по 1937 — число арестованных за шпионаж выросло в 35 раз (в пользу Японии — в 13 раз, Германии — в 20 раз, Латвии — 40 раз).
Людей, нежданно-негаданно оказавшихся вдруг «троцкистами», в тридцать седьмом «обнаружили» в 60 раз больше, чем в тридцать четвертом. А ведь Троцкий был выдворен из страны еще в двадцать девятом.
За участие в так называемых «буржуазно-националистических группировках» число арестованных в 37-ом году выросло в 500 (!) раз по сравнению с годом тридцать четвертым… Это ли не уроки бдительности для Хвата? Ну а то, что друзей и знакомых, соседей и сослуживцев чаша сия горькая не минула? — «Так ведь лес рубят — щепки летят», — повторил мне в нашем разговоре Хват известную фразу тех времен. Только вот о том, что «щепки» эти — люди, он и в восемьдесят лет не задумался.
Вот с таким багажом Хват пришел в НКВД. Ну, а там ему действительно «помогли» и «научили»: «Следствие в условиях работы органов НКВД ведется с соблюдением норм УПК[21]. Но основания для возбуждения уголовного дела несколько шире (выделено мною — Е.А.), чем в УПК». И это предложили усвоить: «Нельзя дать обвиняемому превосходство над собой… Нужно в ходе следствия обвиняемого держать в руках. Ведь это серьезная борьба с врагом, в которой вы его должны уличить и привести к сознанию». И об этом — если сам следователь на тюремные нары не торопится, не следовало забывать: «Отказы от правдивых показаний (ранее полученных от обвиняемого — Е.А.), объясняются только тем, что арестованный уходит из-под влияния следователя и подпадает под чужое влияние, которое недопустимо. Нужно помнить, что сознавшийся арестованный не перестал быть врагом и будет искать лазейку, чтобы уйти от ответственности. Отказы от показания показывают плохую работу следователей над арестованными». Все три цитаты — из учебного пособия для сотрудников НКВД, которое было написано следователями Владимирским, Ушаковым, Шварцманом еще по заказу наркома Ежова, а утверждено как руководство для сотрудников НКВД уже наркомом Берия, когда Ежова расстреляли. Делаю это уточнение неслучайно: в январе 1938 года Пленум ЦК ВКП(б) принял специальное постановление, осудившее беззакония в органах НКВД. Малый процент арестованных вышел из тюрем и лагерей (чтобы позже попасть в них вновь). Однако бесчисленные документы свидетельствуют, что эти беззакония были до Пленума, во время его работы и после того, как он принял свое специальное постановление.
Чудовищный, невиданный спектакль, поставленный большевиками еще в годы Красного террора на сцене, именуемой СССР, продолжался ни на минуту не прерываясь!
Ну, а что же понималось в НКВД под работой хорошей?
Вот документ — показания бывшего начальника Главного строительного управления Наркомпищепрома СССР Аркадия Емельянова (его арестовали в конце 37 года), данные им после реабилитации, в 1955 году, военному прокурору Главной военной прокуратуры СССР, майору юстиции Кожуре.{11}
«…Вы знаете за что Вас арестовали?» — спрашивает меня Луховицкий (следователь, который вел дело Емельянова — Е.А.). — «Нет, не знаю». Луховицкий сделал шаг вперед, плюнул в лицо и обругал матом. Я бросился на него. Он ждал этого и ударил меня ногой в пах. Я потерял сознание. Очнулся на полу в уборной, которая была напротив комнаты следователя, в мокрой и окровавленной одежде с разбитыми губами и носом. Возле меня стоял Луховицкий и фельдшер, который дал лекарство, пощупал пульс и сказал: «Страшного ничего нет». Меня ввели снова в комнату и поставили к стенке. Луховицкий предупредил, что я буду стоять на «конвейере» до тех пор, пока не подпишу показаний. Издевался до утра. Ему на смену пришел другой 23–25 лет с вьющимися светлыми волосами. Был до середины дня, уговаривал не мучить себя и дать показания. Затем пришел в штатском 20–22 лет. Его поздно вечером сменил Луховицкий. Так — трое суток. Я все время стоял на ногах. Не давали пищи. В дежурство Луховицкого не давали воды и не разрешали курить. На четвертые сутки у меня на опухших ногах полопались сосуды и ноги превратились в бесформенную кровавую массу. Появились галлюцинации, временами я терял сознание, падал. Меня поднимали и, как выражался Луховицкий, «подбадривали пробойками»: в пробках от бутылок были проколоты иголки и булавки, которые выходили на 2–3 миллиметра. Ими кололи бока, снизу ноги. Применяли и другие способы «подбадривания»: когда я закрывал глаза, выдергивали волосы из бороды и усов. «Напишите на клочке бумаги, кто вас завербовал, протокол составлять не будем». — «На кого конкретно я должен дать показания?» — «Вы сами должны знать. Но это лицо должно быть известным в стране и должно принадлежать к руководству партии». — «Член ЦК?» — «Пусть вас не смущает, даже если это будет член Политбюро, и учтите, что у нас уже сидят члены Политбюро Рудзутак, Коссиор, Чубарь, Эйхе». — «А какие показания вас могут интересовать?» — «Получите тезисы. Их надо только развить». Не в силах выдержать «конвейер» написал: «Считаю бесцельным дальнейшее сопротивление следователю. Я признаю, что входил в…» Через несколько дней вызвал: «Думаете ли вы давать показания?» — «Я уже дал, что еще надо?» — «Это ерунда. Нужны настоящие показания». Я молчал. «Поедете в Лефортовскую тюрьму и уж там напишете все, что требуется». Через два-три дня, ночью Луховицкий допрашивал в Лефортове с еще двумя следователями и избивал в течение часа резиновой дубинкой, скруткой из голого медного провода, топтал ногами.
Двое ушли, привели Темкина (Арон Темкин, начальник управления снабжения Наркомпищепрома — Е.А.). Темкин: «Я был свидетелем, когда нарком пищевой промышленности давал Емельянову поручение убить Микояна». Темкина тут же увели.
«Вы подтверждаете сказанное Темкиным?» — «Мне все понятно».
«Показания Темкина — обеспеченный смертный приговор, и от вас зависит теперь ваша судьба». Сфабрикованный протокол допроса я не подписал. Снова били и поставили в стойку. Наступили каблуком на пальцы, сорвали ногти. В октябре (спустя месяц — Е.А.) подписал не читая».
Аркадий Емельянов подписал 82 страницы «собственноручных» показаний, то есть продиктованных следователем. Получил 15 лет лагерей.
В этом же документе есть и рассказ Арона Темкина: «Луховицкий спрашивал, знаю ли я, куда попал, а сам перебирал дубинки и жгуты из проволоки. Потребовал рассказа. «В чем меня обвиняют конкретно?» — «Этот вопрос — попытка пытать (так в документе — Е.A.) советское следствие». И тут же начал избиение. Другие заходили в кабинет и тоже били. В перерывах Луховицкий садился за стол, перебирал в ящиках орудия пытки и пел песенку «Дай мне наглядеться на тебя». Смеялся. Когда я падал без чувств на пол — обливали холодной водой…
Очнулся утром в камере от укола шприцем врача (камфора). Врач выразил соболезнование, что я, по-видимому, от падения на лестнице так побился. Я так распух, что не налезало белье. Я давал самые фантастические показания. Не читая, Луховицкий разорвал их и начал избивать своим поясом, стараясь попасть пряжкой в больные места. Плевал мне в рот. Оказывается, от меня ждут не менее 120 страниц показаний».
Арон Темкин подписал 120 страниц «собственноручных» показаний. Получил 20 лет лагерей.
Луховицкий служил в органах до 1951 года. На пенсию ушел полковником.
Я спрашивала сотрудников Главной военной прокуратуры, был ли Луховицкий психически нормален? «Здоровее нас с вами», — услышала в ответ.
Прочитав десятки таких документов, я перестала задавать подобные вопросы, равно как и удивляться, что люди давали на себя самые невероятные «собственноручные показания», оговаривали коллег, друзей, близких, мужья — жен, жены — мужей… Вот дословная запись рассказа одного из бывших сталинских зеков, до ареста — председателя Госплана Северной Осетии Николая Гусалова: «Гацоев Иван, зав. орготделом обкома партии, 600 человек показал (т. е. назвал как причастных к контрреволюционной деятельности против Советской власти — Е.А.), Коков — 500 человек. Ну что это такое? Хотя бы сказали, что больше такого-то количества нельзя называть!» (выделено мною — Е.А.). «На каждого у НКВД была своя пытка», — объяснил мне Лев Разгон. Сам Разгон тоже подписал все. Его не били. Ему просто доверительно сообщили, что в случае, если он не подпишет, у его жены Оксаны, больной тяжелой формой диабета, отберут инсулин.
21
Уголовно-процессуальный кодекс.